Он называл это дружбой. А она задыхалась и вешалась от этой дружбы. И глаза прятала, отводила в сторону. Он гордился этим знакомством и приближенностью к знаменитой семье. Пользовался этим, делал научную карьеру, имя себе.
Прожить жизнь и даже не поцеловаться ни разу. И прикасаться к любимому только в рукопожатиях, коротких, сухих. В них только пустое, ничего кроме вежливости. Тонкими горячими пальцами на секунду ухватить крепкую мужскую руку и тайком вдохнуть ее запах.
Милая девочка, рисуй, рисуй.
Старенький астроном, молчи и смотри.
Прошло много лет, я и не знаю, где эти люди и что с ними стало. Старик, вероятно, уже помер. Тот мужчина с семьей, говорят, уехал в Канаду или в Италию. Он смотрит на другие звезды и другие созвездия. Но это не важно, в какой он стране, потому что Бесконечное не имеет границ и не знает различий в языках.
А она? Огрызок великой династии. Живая цитата Тулуз-Лотрека. Слышала о ней разное. Одни говорили, что спилась. Другие – сошла с ума. Третьи – сменила профессию, теперь она проводница, все время в пути. Четвертые – она в богадельне, для инвалидов. Пятые – она уехала. На историческую родину. Не знаю куда. Она, кажется, гречанка или еврейка. Видели, какой у нее гордый профиль, Ахматовой и не снилось! Шестые утверждали, что она умерла.
Я спрашивала о ней другую мою знакомую, Марусю.
Маруся сначала долго молчала, а потом ответила: «Ты знаешь, случилась очень странная история. Та, о ком ты спрашиваешь, на самом деле исчезла. Ее искали повсюду. И даже в реке, думали, вдруг утопилась. А она просто исчезла. Сразу после дедушкиных похорон.
Соседи не видели. Коллеги по работе не знают. И следов не осталось. И думай что хочешь».
Мы все ее ищем, мы все ее ждем. И уже кажется, что напрасно.
Вспомнилось, она говорила о космосе, как о кухне в родном дому, теплой и светлой. Там пахнет кофе и сигаретками.
О космосе, просто и ясно, как домохозяйки о борще и белье.
О космосе, как о родном доме, в котором все близко и приятно. И все твое. И эта шляпа на вешалке.
Может быть, она однажды посмотрела в небо и растворилась в нем. В Бесконечном. Оно ведь ближе и роднее, чем та жизнь, в которой она жила. Бесконечное не сует «дружбу» вместо любви. И не гордится, не шепчется, оно не знает всей этой суеты. Оно родное!
И, конечно же, Бесконечное ее приняло в себя. Не зря же столько поколений этой доблестной и великой семьи потратили себя в служении ЕМУ! Космосу!
И часто-часто, особенно когда в Питере тяжелые зимние ночи, мне помнится она, внучка. И ее большие синие глаза, в которые хочется долго-долго смотреть и никуда не уходить.
И держать ее за руку.
Горбатая девочка, рисуй, рисуй!
Ты знаешь больше, чем мы.
Ты не чувствуешь холодка по спине при мысли, что ты умираемая, а звезды нет!
Я всегда буду помнить тебя. Хорошо, что мы встретились на перекрестках, прикоснулись друг к другу и дальше отправились жить.
Однажды, когда я еще в младших классах училась, прихожу в школу, а там все наши из села, стоят какие-то мешки, старики и старушки, наши аксакалы и женщины и мужики… Собирают вещи.
Куда? Зачем? Почему?
И отчего женщины украдкой утирают слезы?..
– Армения, да, погибло очень много, дети маленькие тоже, а это вещи для выживших. Там случилось землетрясение.
Вижу, моя бабушка тоже среди людей, в мешки вещи складывает.
Соседка принесла какие-то старенькие сандалики.
– Внучка выросла, хочу отдать.
А бабушка сказала:
– Не надо старое, что ты, это же плохая примета. Старые горести к армянам вернутся. Надо новое, чтобы жизнь была новая. Прежней уже не будет, это ясно, такое горе, да. Но пусть будет у них другая, новая жизнь. Новые дети родятся, новые семьи появятся. Давайте лучше новое дарить.
И соседка согласилась.
У нас в поселке жил Давид, пожилой армянин.
Он часы чинил и разное. В кабинете его часы звенели в такт, что вы, это была часовая симфония, они были как живые, это были такие часовые волны – тик-так, тик-так. И кукушки были, да.
Эта была вся его жизнь, он мог целыми днями сидеть, согнувшись над ними, и ни о чем другом и не думал.
И говорить не мог ни о чем.
Только о них, о часах.
Знал всё.
Мельчайшие детали.
Мог воскресить любые.
Даже те, по которым проскакали лошади.
Это наш председатель колхоза уронил часы на скачках, и лошади, да, безжалостно истоптали.
Да, было однажды! Честное слово, сама свидетель. Он повозился с ними пару вечеров…
А все спорили, сможет починить или нет…
Председатель обещал, что если Давид справится, то он встанет на руки и пройдется на них по всему селу.
Мы ждали.
И да…
Через пару дней и ночей, уставший, как женщина после родов, Давид вышел на улицу из своего кабинета и наконец протянул жаждущей толпе шелковый платок, в который было завернуто нечто.
Платок развернули…
И председатель еще долго пыхтел, ходил на руках.
Часы любили Давида.
Давид любил часы.
И они не могли подвести друг друга.
А еще как-то Давида пригласили в один дом, где жила незрячая от рождения пожилая дама, у нее сломались ходики.
