Я с гордостью вошла в актовый зал, где проходила елка. Как раз шел конкурс на лучший костюм. Снежинки, котята, белочки, цветочки и солнышки в ужасе отпрянули, мамы и папы побледнели. Снегурочка спряталась за Деда Мороза, в шоке глядя, как я надвигаюсь, счастливая, кровеносная.
– Девочка, а что с тобой случилось? – спросил позеленевший весь Дед Мороз. У него даже халат стал цвета травы.
– Ничего. Это просто у меня костюм такой, – радостно ответила я.
– Ты, наверное, девочка-варенье? Или девочка – томатная паста? – с надеждой спросил дедушка.
– Нэээт, – улыбаясь, ответили мы с дядей. – Я девочка-маньяк! Истязаю живодеров. Дедушка, вы случайно не издеваетесь над животными? Нэт? Тогда вот мой вам подарок на память. – Я радостно протянула деду отрубленную руку, у него потемнело в глазах.
Снегурочка вздохнула:
– Бедная девочка! Похоже, у тебя трудное детство! Вот тебе конфетка.
– А еще?! – Кухонный нож сверкнул в моих руках. Мне дали еще. Попробовали бы они не дать ребенку, когда у него в руках острый предмет и полный мешок конечностей за спиной.
В зале родители заботливо шептали своим чадам:
– Вот с этой девочкой не дружи.
Вожатые сомневались, принимать ли меня в октябрята.
А мы с дядей были счастливы. Это был триумф. Несомненный триумф. Мы шли домой и смеялись, от нас шарахались прохожие.
У меня было самое потрясающее детство с самым волшебным дядей, которого только можно было себе придумать!
И, вероятно, я действительно была первая девочка-маньяк в СССР! Можно сказать, как Гагарин вышла в космос! Ну, если, конечно, вы не знаете других таких…
Один мой друг недавно предложил собраться всем вместе и пойти в цирк, как в детстве, радостно и дружно. Там все такое сияющее и блестящее, ну просто как разбитые елочные игрушки. Просто праздник какой-то. А я отказалась, ребята обиделись.
Ненавижу цирк с детства, терпеть его не могу. У меня дядя работал в цирке, и поэтому мне было разрешено ползать и лазать повсюду. Иногда меня даже брали с собой в разные там путешествия, гастроли.
Однажды мой дядя взял меня в очередную такую поездку. Уже не помню точно, что это был за город, кажется Ашхабад или Ташкент…
Там дядя встретил ее, волшебную даму, полумесяцем бровь. Нежная пери, жар-птица, райская дива, сама элегантность, загадочная дева с вечными перчатками, белыми, синими, черными, и всегда шелковыми.
Мы удивлялись: почему так? Лето, жара, а она в перчатках… Женщина-загадка, женщина-кроссворд, женщина – кубик Рубика.
Он влюбился. И плакал, и сох по ней. Она играла, делала вид, что не замечает, иногда бросала ему легкие взгляды. Он брал в руки ее тоненькие ладони и целовал их, она никогда не позволяла снять перчатки. Никогда.
О, дева! Как холоден твой жар!
Она была клоунессой, невероятно талантливой. Ее номера были по-настоящему смешны и забавны, при этом в них была грусть, та самая, которая бывает только у настоящих клоунов, один журналист назвал ее в своей статейке Енгибаровым в юбке. Дева радовалась тихо и не подавала вида, что радуется.
Журналист задавал вопросы, она отвечала, тихо-тихо, задумчиво, как будто сама беседа не имела для нее значения. Аристократка и клоунесса. Горделивая птица в небе над головами мужчин, даже взглядом не достать.
Фотограф снимал ее в профиль и анфас, с цветами и без.
А потом попросил снять перчатки. Она отказалась.
– Все, интервью закончено. Спасибо.
И улетела, крыльями звеня…
Тоненький носик, черные кудри.
Таинственные перчатки.
Ох уж эти перчатки, они не давали мне покоя. Мне казалось, что если я буду носить их, то все у меня будет отлично, прекрасно, как у нее, далекой и счастливой птицы. Они – знаменитые и красивые – кажутся нам, тем, кто неказист и непопулярен, просто небожителями какими-то.
У них не болят зубы, им не ставят двойки, слез они не льют…
Я тоже так хочу!
И тогда я украла у нее перчатки, ту самую шкатулку с резными узорами (кто жил в наших краях, тот наверняка видел такие). А в шкатулке они – шелковые, в них, кажется, и спрятано ее счастье и волшебство. Вот они – мой билет в огромный мир славы, счастья, денег, мое имя скоро появится на афишах.
Я спряталась куда-то, в темный крысиный угол, и среди запаха опилок и звериных испражнений открыла ее.
Вот она, моя прелесть…
И что же? В перчатках были они – деревянные пальцы – как у марионеток, с проволоками там, где должны быть суставы, чтобы гнулись.
Он любил и целовал столько раз ее руки и не заметил…
Ужас. Я отпрянула в шоке, мастерская работа, мертвые деревянные пальцы.
Мне было семь лет.
Мертвые деревянные пальцы, в шелковых перчатках.
Ее отец был дрессировщиком. Тогда очень известным в СССР, она стала клоунессой, звания и прочее, не назову ее имени, ни к чему, все равно ее давно нет в живых, зритель ее не помнит, к чему трепать ее забытое имя?
Ей было семнадцать лет. Произошел несчастный случай. Зверь всегда остается зверем, диким зверем, как его ни дрессируй.
С тех пор – перчатки.
