В комнате было пусто, в воздухе ещё не совсем развеялся сигаретный дым и запах недавнего застолья. Она так устала, что, стряхнув на пол шапку и пальто, бухнулась на материну кровать, морщась от боли, стянула сапоги и хотела передохнуть минуточку, но с размаху нырнула в тёплые, пронизанные светом бирюзовые волны и с радостным изумлением подумала: "Море". Очнулась она, когда за стенкой у соседей голос диктора объявил: "Московское время десять часов". Уличный фонарь освещал комнату красноватым светом, стены и потолок облепили тюлевые тени. Мать куда-то запропастилась. Антошка с трудом поднялась, расстелила раскладушку и легла, надеясь, сразу же вновь окунуться в сонное блаженство, но память уже раскручивала перед её внутренним взором эпизоды минувшего дня, и, как в кино, она увидела себя и Артура, идущих по белому, будто на засвеченной киноплёнке, городу. Ей нестерпимо захотелось, чтобы он оказался рядом, захотелось прижаться к нему всем телом. "Втюрилась", – услышала она злорадный, неожиданно донёсшийся изнутри, незнакомый голос. Сердце её забилось так, словно хотело пробить грудную клетку и выскочить наружу. Щёки запылали, тело заныло, радость и непонятная тревога, слились в одно огромное чувство, которое стало так распирать её, что она заметалась по раскладушке, то сбрыкивая с себя одеяло, то вновь зарываясь в него с головой. "Так вот какая она любовь-то", – пульсировало в голове. Изнемогая от ощущения, что Артур заполнил собой каждую клеточку её тела, она ворочалась, стонала, всхлипывала, но при первом же звуке отворяемой матерью двери стихла и притворилась спящей.
Не включая света, та разделась, прокралась на цыпочках к кровати, задёрнула занавеску, скрипнула сеткой, пару раз зевнула и через несколько минут тяжко, как фабрика, задышала. Чтобы не разбудить её, Антошка некоторое время лежала, не шелохнувшись, но скоро и сама соскользнула в сон.
Следующий день внешне ничем от других не отличался: проснулись обе поздно, за завтраком в халатах, неумытые и всклокоченные, смотрели "Утреннюю почту". Мать, как всегда, препиралась с ведущим.
– Здравствуйте дорогие телезрители! – умильно улыбаясь, говорил он.
– Ну, здравствуй Юра. Опять мне изменял вчера? Да и назюзюкался! Рожа-то вон опухла, как у хорька, – с напускной суровостью вторила ему мать.
– В редакцию приходят письма, где вы жалуетесь на холода и просите исполнять как можно больше песен о лете.
– Ты мне зубы-то не заговаривай. Отвечай, с кем шлялся вчера.
Обычно эти разговоры Антошку ужасно смешили, но сегодня каждая прожитая минута давалась ей с невероятным трудом. Слепо уставившись в экран, глазами повёрнутыми внутрь она видела Артура, читающего в электричке учебник физики, спешащего по перрону к метро, спускающегося вниз по эскалатору...
Прежде чем убежать на кухню щи варить на следующую неделю, мать в приказном порядке поставила Антошку к доске гладить ещё на прошлой неделе выстиранное бельё, и вопреки традиции та не возмутилась, потому что сегодня ей было не до споров. Ей очень важно было скрыть от матери всё, что с ней вчера приключилось, при мысли, что та может обидно пошутить или назвать Артура "яврейчиком", её в жар кидало. Он казался ей самым прекрасным человеком на свете, и она клялась себе, что и сама станет умнее, красивей, начитанней.
День тянулся невыносимо долго. Вечером опять сидели перед телевизором, говорили мало, думали каждая о своём, только перед сном мать вдруг спросила: "Ты чой-то весь день такая квёлая. Не заболела?". Антошка отрицательно мотнула головой, но покорно отсидела десять минут с градусником под мышкой.
Проснувшись в понедельник, вчерашней тяжести она не ощутила, будто с каждой прожитой минутой с плеч её спадал груз ожидания. Позавтракав, она оделась потеплее и из дому выбежала пораньше с мыслью: "Кто эти автобусы разберёт? Вдруг у них в депо: получка, техосмотр или какая-нибудь внеочередная прививка от свинки?". Но волновалась она напрасно: автобус пришёл, как по заказу, так что у кинотеатра она очутилась аж за целый час до назначенного срока.
Гулять было холодно. Чтобы скоротать время, она забежала в соседний универмаг. В сувенирном отделе поглазела на разные ненужные штучки: чернильницу "Кремль", чеканку "Парус", чугунного зайца в натуральную величину. "Интересно, – подумала, – что бы я сделала, если бы, какой-нибудь дурак мне на день рожденья такого вот зайца подарил?". Сначала ей пришло в голову использовать его в качестве груза капусту квасить, но потом из сочувствия к скульптору (жалко ведь, лепил человек, старался) она решила, так и быть поставить его на книжную полку.
В музыкальном гоняли "Песняров". Пластинку заело, уныло и монотонно по отделу катилось: Александри-ри-ри-ри..., но вот её сменили и ласковый голос то ли Олега Онуфриева, то ли Эдуарда Хиля запел:
