– Те, что по уровню развития выше нас находятся, видят нас, а те что ниже – нет! К примеру муравей. В сравнении с нами он такой маленький, что просто не в состоянии нас увидеть. Мы для него – неведомая, не имеющая логики сила природы. Скажем, бежит он себе по каким-то своим делам и вдруг БАЦ! Толком ничего даже понять не успел, а уж и нет его. В чем дело? Да это какой-то пацан с удочкой на рыбалку бежал и даже не заметил, как наступил на него. Был в этом какой-нибудь смысл? Нам кажется, что нет. А тем, кто выше нас по уровню находится, ясно, что этот крошечный эпизод является микроном вселенской механики, из которых вся она и состоит. Принцип её работы напоминает сложнейший часовой механизм. Ведь в будильнике каждый отдельно взятый винтик или колёсико значения не имеют. Только взаимодействуя друг с другом они заставляют стрелки двигаться, а звонок звонить. Вот и во вселенной каждый уровень сам по себе отдельного смысла не имеет, но гармонируя с другими уровнями, помогает вселенскому механизму работать.
– А зачем?
– Никто из людей наверняка не знает. Я тут в одной книге прочёл...
– Нет, погоди, – перебила Антошка, – значит для тех, кто выше нас по уровню развития находится, мы тоже самое, что для нас муравьи?
– Примерно.
– Значит, если какой-то пацан в лесу незатушенный бычок в муравейник бросит и от него весь лес сгорит, то для муравьёв это будет конец света и воля высшего разума, а для нас – хулиганская выходка малолетнего идиота и опять таки воля высшего разума?
– Предположим.
– Ты только не обижайся, – не выдержала Антошка, – но больно уж жестокий у тебя высший разум получается. В религии и то лучше. Бабушка у меня верующая была, так она говорила, что Бог – это любовь, хоть и там тоже: "Неисповедимы пути Господни и всё что Бог ни делает – к лучшему". В детстве я во всё это верила, а про Луну думала, что она лик Божий. Бывало выглянешь ночью в окно, а Бог смотрит с неба и улыбается. Но когда бабушка умерла, я задумалась. Куда ж, к лучшему-то? Человек она была золотой, а что в жизни видела? Голод, войны, смерть детей, болезни? Всю жизнь работала, еле сводила концы с концами, а не успела на пенсию выйти – инсульт хватил. Когда она умерла, мать с облегчением вздохнула: "Отмучилась", а я подумала: "Зачем мучили-то? За что? Кому это всё нужно было? Богу?". Что же это за любовь такая? И потом, если Он всех любит, значит фашистов тоже? Ну так я в такого Бога верить отказываюсь.
Артур молчал. Антошке показалось, что он обиделся, и мысленно она опять ругала себя за то, что вылезла с возражениями, но он вдруг сказал:
– А у меня ни бабушек, ни дедушек никогда не было. То есть были, конечно, только их всех фашисты убили. Они в Минске жили, на одном заводе работали, дружили семьями. Дети, то есть мои мама с папой, в один детский сад ходили. Через несколько дней после начала войны их с садиком на Урал эвакуировали, а родителей в Минске на заводе работать оставили, вот они и погибли все.
– А как же потом?
– Что?
– Ну твои мама с папой?
– Они в один детский дом попали, а сразу после десятого класса поженились.
Антошка хотела что-то сказать, даже рот было раскрыла, но произнести не смогла ни звука, так как в горле застрял комок, тугой как резиновый мячик. Она сняла варежкой с куста чистый сугробик и, стала есть снег, как в детстве, когда хотела заболеть, чтобы в детский сад не ходить, или просто играла, что снег это мороженое. Несколько минут она шла молча. Со стороны могло показаться, что она забыла уже о чём ей Артур только что рассказывал, но на самом деле в голове у неё проносился вихрь мыслей и образов, которые она когда-либо читала или видела про войну в кино и по телевизору.
– Неужели ты думаешь, что в том, что случилось с твоими родными, был хоть какой-то смысл? – наконец хрипло спросила она.
Расстроенный тем, что она не захотела или просто не смогла понять идею, которую он сам всего пару недель назад вычитал у одного знаменитого американского фантаста и всё искал случая ею с кем-нибудь поделиться, Артур угрюмо ответил:
– Откуда я знаю? Не может же быть, чтобы всё в мире было так страшно и бессмысленно.
