Песню эту Антошка слышала и раньше, но сегодня слова, казалось, входили в самое сердце. Ей стало так хорошо, что захотелось смеяться, петь и кружиться, не обращая внимания ни на сплетничавших у кассы продавщиц ни на дядьку в барашковой шапке копавшегося в стопке с нотами. Казалось, кто-то очень умный написал эту песню специально для неё и, замирая от восторга, она слушала её, представляя себя звездой, для которой вся жизнь была как один ослепительный миг.
В отделе игрушек был учёт. Она забрела было в галантерейный, но стоящая там за прилавком крашеная мохеровая продавщица встретила её взглядом, полным такого безграничного презрения, что Антошку оттуда как ветром сдуло. Ровно в час она выглянула на улицу, думая, что Артур уже стоит перед кинотеатром, но никого не увидела. Тогда она решила, ещё минут десять послоняться по отделу посуды, чтобы он не подумал, когда приедет, что она прибежала на свидание раньше него, но вдруг её, будто током, дёрнуло: "Он же в вестибюле! На улице-то холодно!". Она кинулась вон, перебегая дорогу, чуть не угодила под грузовик, но и в вестибюле не было ни души.
"Ничего страшного, с кем не бывает? – подумала она, – Сама-то я вечно опаздываю". Рядом с батареей было тепло, спешить было некуда, до начала сеанса оставалась ещё куча времени. "Придёт, никуда не денется. Не мог же он забыть?", – уговаривала она себя, предвкушая ослепительный миг, когда Артур наконец появится, но за полчаса до сеанса, когда народ к кассе валом повалил, спокойствие её рухнуло, она стала выбегать на улицу, жадно всматриваться в идущие от остановки группы, возвращаться назад и вновь занимать очередь в кассу.
Артур не приехал ни к началу сеанса, ни через час после него. Помертвев, она стояла у входа, хотя давно уже поняла, что дольше ждать бессмысленно. "Ну и чёрт с ним, – наконец сказала она себе, – у меня тоже гордость имеется". Она сердито зашагала к остановке, но когда подошёл автобус идущий в сторону Артурова дома, вскочила в него и всю дорогу уговаривала себя, что ничего страшного не произойдёт, если она как настоящий друг приедет его проведать, ведь наверняка же он заболел.
Несколько минут ей пришлось простоять перед дверью, чтобы перевести дыхание. Сердце колотилось, как перед экзаменом. На звонок дверь опять отворила Эмма Иосифовна.
– Здравствуй, Тонечка, а Евдокия Ильинична ещё не вернулась.
– А я не к ней. Артур дома?
– А зачем он тебе?
– Мне поговорить с ним нужно.
– Он заболел...
– Мне только на минуточку.
Из коридора послышался Артуров голос.
– Ма, кто там?
– Это ко мне, соседка – сказала Эмма Иосифовна, прикрывая дверь.
– Артур – это я! – крикнула Антошка.
Эмма Иосифовна попыталась совсем закрыть дверь, но Антошка подставила ногу и докричала.
– Я тебя не дождалась и приехала, а меня к тебе не пускают...
Эмма Иосифовна повысила голос.
– Арик, немедленно в постель, помнишь о чём мы с тобой вчера говорили?
Антошка надеялась, что он не послушается и подойдёт, или хотя бы ещё что-нибудь скажет, но он молчал.
– Понимаете, – попыталась она всё сама объяснить, – мы с Артуром позавчера договорились в кино пойти, я его два часа ждала, а он так и не приехал.
– Ну зачем же было так долго ждать? Никто тебя не просил.
– А что же мне теперь делать? – чуть не плача, спросила Антошка.
– Как что? Домой идти.
– Но нам же с ним надо договориться...
– Тонечка, – перебила её Эмма Иосифовна, – я тебя очень прошу, не усложняй ситуацию. Не надо вам с ним ни о чём договариваться. Артуру в этом году в институт поступать. Если он не поступит, его в армию заберут. Ему сейчас не о развлечениях, а о физике с математикой думать надо. Ты ведь умная девочка, сама всё понимаешь.
– Нет, не понимаю! – с ненавистью выкрикнула Антошка и, не простившись, кинулась вниз по лестнице.
