– Ну почему же всё? – возразила Антошка, – Есть ведь на свете и любовь, и радость только они с горем так перемешаны, что друг без друга не существуют. Конечно была война и всё это было ужасно, но потом ведь была и победа! Многие погибли, но многие и выжили, а кто-то живой-здоровый с орденами и медалями с войны вернулся, а через несколько лет в мирное время по собственной дурости обеих ног лишился. Есть у нас в бараке мужик такой – Федька Безногий. В юности, мать говорила, красавец был, все девки у нас в Текстильщиках за ним бегали, а он то одну поматросит, то другую. Когда на Надежде женился, весь посёлок у них на свадьбе гулял. Слёз было! Какого парня увела! Казалось бы, живи и радуйся, а он через год после свадьбы по пьяной лавочке в депо под паровоз угодил – обе ноги отрезало. С горя, конечно, и вовсе запил. Теперь, страшный, как бармалей, что ни вечер дежурит у проходной. Мужики со смены идут, он тут как тут. Те его за водкой посылают, а он и рад стараться. Кулачищи-то у него – во какие! Он ими в землю упирается и на тележке такой разгон берёт, что и на своих двоих не догонишь. Мужики только к гастроному подходят, а он уж их с поллитрой дожидается. Ему как инвалиду без очереди полагается. К вечеру само собой на рогах. Надежда с работы всегда через гастроном идёт. Если Федька ещё держится, она его с матюками домой гонит, а он упирается и во всё горло орёт: "Врагу не сдаётся наш гордый Варяг", а, если уже в мёртвую лежит, то грузит она его, голубчика, на тележку, привязывает верёвками и, как бурлаки на Волге, домой тянет. Другая бы от жизни такой давно или сама спилась, или на весь белый свет озлилась бы, а она знай похохатывает: "У других, – говорит, – вообще мужа нет, а у меня аж целая половинка". И видно – любит она своего алкаша безногого. По лицу видно, что любит. А откуда такая любовь берётся, я и не пойму. Злоба, жестокость – понятно откуда – жизнь тяжёлая. А вот любовь?
– А как же он зимой?
– Что зимой?
– Ну, по сугробам-то на тележке, как он?
– Зимой он дома, у батареи рядом с мужским туалетом, вахту несёт. Дело-то не в нём...
– Да я понимаю, – Артур покраснел, – Классно ты рассказываешь, будто кино посмотрел. Здорово!
От этих слов Антошке стало так сладко, будто она разом целую банку сгущёнки выдула. Она бы ещё целую кучу историй могла порассказать, да вдруг заметила, что улица Ленина кончилась и их обступили бараки посёлка Текстильщиков. Будто впервые она увидела исписанные матерщиной заборы, зарывшиеся в сугробы сараи, мёрзлое бельё на верёвках, собачьи метки на снегу, помойки с ёлочными скелетами в клочьях серебряного дождя, бороды сосулек на окнах, бельма авосек за двойными рамами, услыхала родной, как биение сердца, стук электрички, равнодушный собачий брёх и вдруг до боли всего этого застеснялась.
– Давай дальше не пойдём, – предложила она, – я тебя до остановки доведу, а дальше сама побегу, а то твоя мама наверное уже волнуется.
Артур спорить не стал.
– Хочешь послезавтра опять в кино сходим?
– А завтра?
– Завтра я не могу. К репетитору, в Москву, еду.
Антошка хотела сказать, что, запросто может вместе с ним в Москву махнуть, а, пока он будет заниматься, погуляет где-нибудь вокруг дома, но из-за поворота вывернул автобус, и она крикнула:
– Бежим, а то не успеешь!
Артур вырвался вперёд, вскочил на подножку, прежде чем войти внутрь, прокричал:
– В понедельник, у "Родины", в час дня.
Она закивала, помахала рукой, проводила глазами автобус до поворота и побрела домой.
