Наверное, должно быть грустно, должны были роиться сомнения в своей привлекательности, правильности поведения, но Хелена вдруг поняла, что не ощущает по поводу Микаэля ровным счётом ничего. Даже сожаления. Его не было в этом дне, где столько всего случилось, где она неожиданно для себя стала чуть более свободной, цельной и собранной.
– Что ты готовишь?
– Рис с мясом. Надеюсь, тебе понравится.
– Спасибо, что заботишься об этом.
Аш Три улыбнулся.
Он ей нравился. Как робот, как человек, как друг, как тот, кто постоянно был рядом. С ним она, кажется, пережила куда больше приключений за это короткое время, чем за всю предыдущую жизнь. Нет, с Тори бы она не отправилась прыгать, Тори бы не убедила служащего на входе в магазине военных товаров, в том, что они «свои».
Странно тепло ей сейчас было смотреть на Эйдана. С ним было светло, спокойно. Он проявлял больше заботы, чем кто-либо другой, и Хелена не воспринимала это, как сервис, оказанный за деньги, просто не выходило.
К тому же ей помнилось кое-что ещё.
Она собиралась этим вечером позволить себе новый опыт.
Потому хорошо, что она начала воспринимать его не просто другом, но кем-то близким. Закралась крамольная мысль – а можно ли влюбиться в машину? Это сдвиг по фазе? Есть ли разница между тем, кто собран из плоти и крови и из металла и сервоприводов? И те и другие – существа. Творения.
Она оправдывает собственную нелогичность, глупость?
– Ты умеешь любить?
Она задала ему этот вопрос тогда, когда Аш Три перемешивал пластиковой лопаткой рис.
– Умею.
Он ответил без пауз. И она почему-то не стала уточнять, заданная ли это алгоритмами любовь или же почти «человеческая»? Не важно. Ей хватило «умею».
– Ты уже любил кого-то?
– Не думаю. Но я могу.
Можно ли себя осуждать, если с ним просто тепло?
– Ты не пожалел, что я купила тебя?
– Почему я должен об этом жалеть?
У него были иногда зеленоватые глаза, иногда больше с синим отливом. И он всегда – ВСЕГДА – ощущался ей настоящим. С того первого взгляда, который она бросила на него в магазине.
– Потому что я взбалмошная, истеричная…
– Ты просто девочка.
– Неустойчивая психикой…
– Девочка.
– Эмоционально нестабильная.
– Ты просто…
– Девочка? Этим словом можно оправдать дебилизм и неадекватность?
– У тебя нет неадекватности. Просто широкий спектр чувств.
Его глаза смеялись, хотя лицо оставалась спокойный. Изумительно пахло; удачно подходили мясу специи.
– Там у тебя компьютер пищал. Наверное, получил сообщение.
– Да… Надо проверить, поработать. Сколько до готовности риса?
– Примерно полчаса.
– Я как раз успею.
У Аш Три были идеально чистые штанины, а ведь она помнила, как они запылились от долгого лазания в кустах.
– Ты успел почистить брюки?
Наверное, это неважно.
– Я всё успел.
Прозвучало удивительно глубоко и серьёзно.
Хелена долго смотрела в мужское лицо, а после неожиданно для себя попросила:
– Выкрути человечность на максимум.
Приподнялась широкая бровь. И вот теперь ухмылка прорисовалась очевидным образом.
– А, что, если я тогда обнаглею?
Она не стала спрашивать, в каком смысле, но стало смешно. И совсем чуть-чуть, как в школьные годы, затопило смущение. Пусть Эйдан о нём не знает, пусть что-то останется для него тайной.
– Повози, как ужин будет готов.
– Конечно.
Ей работалось удивительно легко. Ум ясный, светлый.
Плыли перед глазами цифры и буквы, ткались в новое зашифрованное полотно. И ловился кайф, как когда-то в институте, когда Хелена только осознавала, что видит невидимое, что умеет находить красоту в математических проводках. Формулы создают условия, условия складываются при изменённых значениях в новые результаты. Мир числовой магии…
А еще вспоминались ярко-желтые цветы. Из очень-очень далекого солнечного, как этот, дня. Помнились трещины на асфальте – то был стадион. Старое покрытие, изжившее себя. Желтые цветы росли буйными пучками из-под старых остовов, предназначенных для сидений, которые уже убрали.
Почему раньше она не вспоминала этот хороший день? Почему он хранился где-то столь глубоко, что ни раз не всплывал на поверхность? Мать тогда позволила себя уговорить, купила Хелене воздушного змея, но никак не могла совладать с верёвками – последние путались нещадно. Змей-уточка нырял, как будто тонул; мать ворчала, дочь смеялась. Ведь день был хорошим, не важно, как летит игрушка, важно, что воздух тёплый, что цветы яркие… Мама – она не умела замечать хороших вещей. А Хелена, которой, кажется, было семь, умела.
После ей купили мороженое – один шарик ярко розового цвета. Это было уже на соседней улице, где стоял лоток продавца. Как жаль, что показалось, что по ноге кто-то ползёт, что Хелена обернулась, наклонила рожок… Шарик тогда шлепнулся об асфальт, сделался клубничной кляксой.
Наверное, ожидалась буря в материнском настроении, шторм, шквалистые порывы. Злые слова, упрёки, срывающийся с языка яд.
Но каким-то образом тучу пронесло мимо.
Мать просто вздохнула, просто пожала плечами и сказала: «Бывает».
Одно слово.
Но в нём было так много.
В нём была судьба, которая вдруг повернулась хорошей, а не плохой стороной. Простота, жизненность.
