– Вы в курсе, что перед вами выступает пациент? – Главный ограничитель в ярости окинул взглядом толпу сидящих. – Те с недоумением смотрели в ответ. Лекция всем нравилось, досадно было прерываться.
– Ах, не беспокойтесь, господа, я не пациент. Ваш руководитель что-то путает. Я живу здесь уже много лет. На правах весьма скромных. Наверняка, числюсь кем-то вроде бы внештатного консультанта, ведь других оснований меня держать у господина ограничителя нет. Но он почему-то продолжает это делать. Хотите знать почему?
– Уберите этого человека с трибуны! – Филипп сверкнул глазами в сторону Гесина. К профессору тут же подбежали двое в сером.
– Вы забываетесь, Гесин, вот уже довольно продолжительное время Вы не являетесь профессором…
– Но господин ограничитель, ведь он был им. И рассказывает интересные вещи… – курсанты в зале зашумели.
– Прекратить. То, что рассказывает этот человек антисоциально!
– Ну почему же? Вот Вы, дорогой мой, неужели никогда не сталкивались с последствиями ревности?
– Вы забыли, с кем разговариваете?
– О нет… Я хорошо помню. Друзья, напоследок скажу, что есть нечто более разрушительное, чем ревность. Это чувство зовется завистью и является смертным грехом.
– Вон отсюда! – Филипп с размаху ударил кулаком по стене.
– Господин Главный ограничитель, мы заметили на территории департамента двух женщин. Одной из них Вы лично запретили появляться здесь.
– Ах, их то я как раз и жду. Не мешайте им. Наблюдайте. Когда попытаются совершить проникновение далее сектора А, задержите. И сразу ко мне.
– Да, господин ограничитель. – Человек в сером отнял руку от кнопки селектора и уставился в окно. Он не любил неба. За исключением пасмурного. Но сегодня похоже был не его день. Солнце будто вознамерилось выжечь все вокруг. Ограничитель устало прикрыл глаза рукой. Его беспокоил Гесин. Он играл свою роль не так как нужно.
– Анна, ну как я справился?
– Если бы не знала тебя столько лет, ни за что бы не поверила, что достопочтенный профессор Гесин способен такое выкинуть. – Герман улыбнулся, разом скинув меланхолию последних пустых лет.
– Мальчишка… – Анна протянула руку и погладила его щеке. – Даже седина не скроет того, чего тебе всегда так не хватало. Прости – Анна одернула руку.
– Ничего. Ты права. Я всегда был трусом. И это мне стоит просить прощение.
– Разговоры! – Патрульный угрожающе посмотрел на пожилых арестантов. Друг от друга их отделяли стеклянные перегородки. Одно из ноу-хау Главного Ограничителя. Зачем полностью изолировать пособников или потенциальных сообщников? Пусть себе беседуют. И выкладывают свои планы. Ведь у стен, действительно, есть уши. И это не литературщина.
– Когда мы все выберемся отсюда, я напишу книгу.
– О чем она будет, Герман?
– Обо всем. Не знаю, о нас. О том, что человек способен преодолеть себя, обрести смысл, если постарается, как следует. Знаешь, у меня ведь было очень много учеников. И лишь единицы способны на действие. Но не мне их судить. – Герман опустил взгляд в начищенный до блеска пол.
– Послушай, профессор Гесин. Прямо сейчас сдаешься ты. Не смей. Слышишь? Мы выберемся отсюда, и ты напишешь свою книгу или что ты там хочешь!
– А ты? Чего хочешь ты? – Старая Анна грустно улыбнулась.
– Для начала мне нужно, чтобы Альберт вернулся домой.
– Экшн! Я сказал, экшн! Чего вы застыли, гении мои! Работаем!
– Простите, господин режиссер, но Вы как-то странно изъясняетесь!
– Милочка! Вы откуда вообще свалились? Впервые на площадке?
– Вообще-то да! И разговаривайте с нами нормально, а то откажемся сниматься!
– Ал, успокойся. Если нам позволят уйти после этого, мы будем сниматься. К тому же… Это так необычно. – Лиз восхищенно разглядывала съемочную технику.
