Когда выхожу из дома, почти сразу ловлю в фокус отцовский «Бугатти». Все та же показушность и те же миллиарды. Все тот же до идеальности отглаженный пиджак и начищенные до блеска ботинки. А еще ненависть, которую я испытываю каждый раз, стоит мне приблизиться к нему ближе, чем на десять метров.
– Что ты здесь делаешь? – без любезностей и предисловий.
Просто не имею на это ни желания, ни сил.
Отец отрывается от экрана мобильного и поднимает на меня глаза. Оглядывает сверху вниз и молчит какое-то время, будто пытается считать. А затем отталкивается от своей отполированной тачки и убирает драгоценный гаджет в карман.
– Не такого приема я ждал, – упрекает, хотя вряд ли его это задевает. – Это ее дом, верно? Той девчонки?
– Тебя это не касается.
– Она тебе не пара.
– И снова, – едва не завожусь.
С ним я всегда где-то на грани. И любая тема, которую он затрагивает, в конечном итоге заканчивается для нас скандалом. Мы ссоримся, и я лишь сильнее его ненавижу.
– Эта девчонка погубит репутацию нашей семьи.
– Откажись от меня.
– Что ты сказал?
– Откажись, и твоей репутации перестанет что-либо угрожать.
– Не мели чепуху, Макстон, ты – мой сын. На днях я планирую официально представить тебя акционерам.
– Ради чего?
– Потому что ты мой наследник. Наследник всей энергетической империи.
– Твоей империи, к делам которой я не хочу быть причастен. – повторяю в сотый раз, но уверен, будет и сто первый.
– Ты обязан. Это твой долг.
– Нет.
Секунда. В глаза. Бам.
Отец не приемлет отказы. Любое несогласие с его мнением, любой порыв к сопротивлению – для него как вызов. Чертова красная тряпка, от которой мускулы на его лице моментально наливаются сталью, а глаза становятся вулканической лавой. Той самой, что жжет сильнее артиллерийского огня.
– Нет?
– Нет. Я никогда не встану во главе
– Жизнь, – усмехается, брызжа ядом. – Играть тупое шоу для вечно ширяющейся молодежи. Устраивать посреди таких сборищ драки.
– Любая, в которой нет тебя и твоей компании, – соглашаюсь, потому что бесполезно спорить. Спорил. Доказывал. Долго и упорно, годами. Но это один хрен ни к чему не привело. Отец слишком глух, чтобы услышать. Слишком упрям, чтобы понять. Он не знает мой мир и не хочет его узнавать. А я оставил напрасные попытки что-то ему доказать.
– Ты еще мальчишка и не понимаешь, что все, что я делаю, я делаю ради тебя.
– Моя мать. Вот, кто делал
– Твоя мать была позором нашей семьи!
– Так считаешь только ты! – снова завожусь с пол-оборота. Тысячу раз обещал себе держаться, контролировать вспышки гнева, читать психологические книжки и делать всю прочую херню, лишь бы, наконец, отпустить. Но не могу. Душа все еще медленно тлеет, превращая все внутри в пепел. И я, черт подери, не в силах этот процесс остановить. – Она любила меня! Тебя любила! А ты унизил ее и растоптал! Лишил всего, что у нее было!
– Благодаря мне! – в который раз бьет по самому уязвимому. – Твоя мать ничего не имела, пока не вошла в нашу семью!
– Плевать ей было на деньги! Она хотела свободы!
– Ты ничего о ней не знаешь! – рычит.
Наша перепалка давно переходит грань. Мы спорим прямо на улице, на глазах у соседей. И если страх за долбаную репутацию нет-нет, но возвращается к отцу, то мне давно уже на это наплевать. Наша семья пропитана ядом. И как бы он ни пытался обелить ее имя, все давно догадываются о правде. Все понимают, что мама ушла не сама. Что мой отец буквально вышвырнул ее из дома, оставив без гроша в кармане, полив помоями, забрав у нее не только жизнь, но и гордость. Она хотела петь. Всегда, сколько ее помню. Но ведь ему такой ее всегда было мало. Он хотел покорности. Беспрекословного ее вовлечения в семью. Чтобы, нося его фамилию, она помнила о дурацком долге, который всегда был для него превыше человеческих чувств. И через сколько лет абсолютно ничего не изменилось.
– Она любила меня. И просто хотела видеть, как я расту. – Все, баста.
Больше нет не сил ругаться с ним, не смысла. Зачем? Что это изменит? Потерянные годы не вернешь, а отца уже не сделаешь другим. Поздно уже для всего. Но не для того, чтобы остановиться.
– Можешь вычеркнуть меня из завещания. Я не хочу быть связан ни с твоими деньгами, ни с твоей компанией.
– «Энерджи глобал» – наследие нашей семьи, а ты – ее часть, – упрямо повторяет, несмотря ни на что. Ему плевать. Как и всегда. Очнись, Макстон. Приди, наконец, в себя.
– Я должен был стать твоим наследием, – наконец, произношу вслух то, что долгие годы гребаной занозой сидело где-то внутри. Саднило. Кровоточило. Жгло. То, что все это время держало рану открытой, не давая ей затянуться. А, может, в этом виноват я сам?
– Ты не можешь так просто уйти! Я с тобой говорю! Макстон! – кричит мне в спину, но я остаюсь к этим крикам глух. Иду к девушке, за чьи глаза цепляюсь, как за спасительный якорь. Вокруг столько людей, столько любопытных взглядов, а я вижу только ее. Слышу только ее.
