Но цыган умудрился добиться столь многого за последние несколько дней: завязать приятельские отношения с Эль Галло, получить помощь от проституток, принести хлеб от жены фермера — и все это без серебра, если не считать того, которое стекало с его языка. Может, он прав. Может, ему действительно не нужны деньги. Но еще ни разу за все годы торговли, целью которой было лишь получение прибыли, она не видела ничего подобного.
Сунув последний кусочек хлеба в рот, она в очередной раз удивилась тому, как цыган сумел уговорить жену пекаря расстаться с хлебом. Некоторое время Лине изучающе рассматривал Дункана, пока он не облизнул губы. И вдруг на нее снизошло озарение — она поняла. Ведь, в конце концов, именно так он добился того, что ему было нужно, и от нее.
— Вы поцеловали ее.
Он едва не подавился хлебом.
— Что?
— Жена пекаря. Вы поцеловали ее. Вот как вы получили хлеб.
На губах его заиграла ленивая улыбка.
— А почему вы так думаете? — поинтересовался он, изогнув бровь.
— Как еще вы могли удержать ее, чтобы она не завопила о помощи, взывая к мужу? — Лине с важным видом скрестила на груди руки, совершенно уверенная в своей правоте. Но, тем не менее, она не могла избавиться от некоторого раздражения, наполнявшего ее, как нитки шерсти в ворсовальной шишке[9].
Дункан пожал плечами, и прядь волос соблазнительно упала ему на лоб.
— Может быть, я угрожал ей, — предположил он.
Но она-то знала лучше.
— Вы поцеловали ее, — с видом обвинителя заявила Лине.
Он медленно слизал последние крошки с ладони.
— Вы ревнуете.
— Ревную? — взвизгнула она. — Не говорите глупостей. — Она сцепила пальцы, чувствуя, как щеки заливает предательский румянец. — Вы видите... всего лишь мое отвращение.
— Отвращение? — ухмыльнулся он, и глаза его заблестели. — Сомневаюсь, что жена пекаря нашла меня отвратительным.
Она готова была взорваться от ярости. Каким самоуверенным наглецом выглядел цыган, взирая на нее сверху вниз с чувством превосходства на искривленных улыбкой губах, губах, которые еще, должно быть, хранили поцелуи Матильды... Будь он проклят, она не хотела думать о нем. И она не собиралась позволять ему вывести себя из равновесия.
— Жена фермера, — заключила Лине, сложив руки на коленях, — без сомнения, привыкла к грубым крестьянским объятиям.
Он заливисто расхохотался.
— Теперь это «грубые». Мне кажется, вы меня оскорбляете, миледи! — Вдруг он обернулся и посмотрел на нее с интересом, от которого ей захотелось убежать и спрятаться. — М-м, так вы думаете, что я был груб с ней?
Он подошел к Лине.
В мгновение она вскочила. «Неужели конюшня всегда была такой узкой, здесь так мало места!»
— Мне все равно, как вы с ней себя вели.
Он подошел ближе еще на шаг.
— А мне кажется, вам не все равно, миледи. Еще как не все равно.
Она сделала отчаянную попытку заставить его опустить глаза, состроив гримасу презрительного пренебрежения. Но куда ей было тягаться с этими страстными синими глазами, под взглядом которых она растаяла, как масло на свежеиспеченной булочке. Она быстро перевела взгляд на солому у него под ногами.
— Собственно говоря, — добавил он, подойдя к ней так близко, что она чувствовала тепло его дыхания, — я думаю, что вам... самой понравились эти грубые объятия.
Должно быть, Дункан догадался, что Лине попытается ударить его за эти слова, потому что его левая рука метнулась и перехватила ее запястье, прежде чем она смогла ее поднять. Через мгновение он схватил ее за другую руку. Лине оказалась в ловушке.
Время остановилось, когда он вперил в нее туманный, поддразнивающий взгляд. Целую вечность он изучал ее, внимательно разглядывая лицо, запоминая каждую деталь, пронзая ее насквозь, словно собираясь заглянуть в самую душу. Затем, рассмеявшись, он отпустил ее.
Она сделала глубокий вдох. До этого момента она не чувствовала, что перестала дышать, и не замечала, что, когда она улыбается, в уголках его глаз собираются такие симпатичные морщинки.
— Вы, Лине де Монфор, — сказал он, — боитесь меня.
Она потеряла дар речи и не нашлась, что ответить.
Он покачал головой.
— Вы, которая так храбро оскорбила Эль Галло в доках и осмелилась бросить вызов самому Сомбре, вы боитесь... грязного цыгана.
— Я не боюсь, — шепотом возразила она, в глубине души признавая, что это правда.
— Ведь вы стараетесь держаться от меня подальше. Вы делаете вид, что это от отвращения, но я так не думаю... — Он покачал головой со своей издевательской вежливостью.
— Я
Лине не ожидала, что после сказанного он рассмеется так искренне и весело, от души.
— О да, отвратительным! И что же именно вызывает такое отвращение? — спросил он, снова приближаясь к ней.
Она попятилась. В цыгане не было ничего отвратительного и отталкивающего. Все в нем было восхитительным — восхитительным и опасным.
