Мы жили на Покровском бульваре, а он работал в Колпачном переулке. Это буквально в пяти минутах ходьбы от нашего дома. Правда, нам приходилось записываться к нему на приём, у Лёни другой возможности повидаться с нами не было. Таким образом мы и встречались.
Однажды мы ему сказали, что очень просим его уехать. Он, конечно, ответил, что сделать этого не может, что он часть команды. Мы объясняли, что он всё равно никак помочь не сможет. Противники ЮКОСа сделают то, что задумали. На их стороне власть, пусть и неправедная, но власть. Мы с Борисом, наконец, сказали ему то, что мучило нас и не давало спокойно жить:
- Лёня, ты должен понять, если с тобой что-то случится, мы просто не выдержим.
Говорить такое родному сыну тяжело, но другого выхода не было, и мы сказали. Может быть, наши слова имели какое-то значение для него при принятии решения, но через несколько дней, 30 или 31 июля, он позвонил нам в Коралово из Жуковки и попросил приехать. Конечно, мы сразу же поехали.
Лёня рассказал, что на него подготовлены два дела: одно экономическое, якобы за неуплату налогов, а второе связано с делом Пичугина. Дела пока ещё не возбуждены, но материалы уже подготовлены. Лёня был достаточно спокоен. Пока мы говорили, он собирал какие-то бумаги в кейс. Я почувствовала, что он собирается в дорогу, но напрямую он этого не сказал. Уезжая, мы с Лёней попрощались, как обычно.
На следующий день я пыталась до него дозвониться, но он на звонки не отвечал. Затем нам позвонила референт Лёни Таня Чешинская и спросила, можем ли мы с ней встретиться. Назначили встречу в кафе на Чистопрудном бульваре. Там мы и узнали, что Лёня уехал на Кипр. Есть такое выражение «камень с души». Именно это я и почувствовала. И единственная мысль была в голове: «Слава Богу! Слава Богу!»
Чуть позже нам купили мобильный телефон с особым номером. Это был телефон «Нокия» со своим специфическим звонком. До сих пор, когда я слышу этот звонок, я вспоминаю то время.
В начале августа нам неожиданно позвонила Ира и сказала, что она у папы, волноваться нам не следует, у них всё хорошо. 12 августа нам позвонил сам Лёня и сказал, что он в Израиле и зовет нас в гости.
Мы не только обрадовались, мы, наконец, успокоились. Наш сын был не только жив и здоров, он не только был на свободе, он был в Израиле. Этот период времени был таким напряженным, что я помню всё по числам.
7 сентября мы прилетели к Лёне. Мы почти всё время были вместе. Борис и я были свидетелями того, что сын был на постоянной связи с РГГУ. Он давал какие-то указания, обсуждал неотложные вопросы, и мы видели, что для него это очень важно. Он переживал, что у него нет возможности быть в Москве и заниматься делами университета вплотную.
В это же время в Израиль приехала и Таня Чешинская. Она передала слова Ходорковского, мол, на Лёню дела не завели, и он может спокойно возвращаться. Лёня, конечно, сразу ухватился за эту мысль, ему хотелось вернуться. Он сказал, 24 сентября (я уже говорила, что помню всё по числам) он летит в Москву. Мы опять стали его уговаривать. Я даже плакала. Говорила, что это сейчас - как будто нет никакого дела, но как только он вернётся, то дело сразу заведут, и его арестуют. До сих пор не знаю, что на него подействовало. То ли мои мольбы, то ли собственные размышления, но в Москву он не полетел, а остался в Израиле.
