– Ну... ммм.... яэээ, – протянул он, еще больше лохматя волосы, – я... в общем... я пойду, короче... Ну, праздник все-таки... меня ждут... ага?, – слегка повысил он хриплый и тяжелый голос, зажмурив глаза. Сзади послышался тихий выдох.
– Хорошо, – слово, похожее на падающий в озеро листок с дерева осенью, скатилось с опухших и приоткрытых губ.
– Хорошо, – облегченно выдохнул он и, уже наполовину исчезнув в дверном проеме, бросил через плечо, – ты... это... ну... приводи себя в порядок и спускайся... вниз... да, – неловко промямлил брюнет и, крепко стиснув зубы, выскочил в коридор. Как только за ним закрылась дверь, девушка, шатаясь как приведение, встала и подошла к окну. Трясущимися пальцами открыла окно и высунулась наружу, открытым ртом вдыхая ночной холодный воздух, делая глубокие глотки, мечтая, чтобы он пробрался до самого сердца и заморозил его. Слабая рука провела по лицу, плечу, касаясь той же самой кожи, которой всего несколько минут назад касались его пальцы. Его пальцы. Закусив до крови губы, она прислонилась лбом к ледяному стеклу, пытаясь отбросить все чувства и мысли, кроме пульсирующей боли и опустошенности во всем теле. Она ощущала себя как хрустальный сосуд — сначала целый, красивый и невинный, а сейчас... его опустошили, разбили и втоптали осколки в грязь, без возможности очищения и шанса вернуться к прежнему состоянию. Хрупкие ноги содрогнулись, и она рухнула на пол около батареи, как подбитое меткой стрелой охотника животное. Хотя она и была животным, жертвой, кроликом, который не в силах оторвать восхищенно-завороженного взора от смертельно опасной змеи, понимая, что она его съест. Но она хотела быть съеденной, принадлежать кому-то, не быть одной, понимать, что кому-то нужна... И он ее поглотил, всю без остатка; сначала, крупица за крупицей, он пожирал и вбирал в себя ее душу, не давая восстанавливать погибшие, забранные клетки. И вот теперь и тело... Она вся, от кончиков лохматых волос до черных ногтей принадлежала ему. Целиком. Полностью. Только его. Сжавшись в маленький комочек, точно кошка, брюнетка прижала холодные конечности к теплой батарее, мечтая о капельке тепла, даже жара... но жар-то был, а вот тепло? Никакая батарея не согреет это тельце, опустошенное и оставленное сохнуть и сжиматься. Ледяные пальцы, точно сотканные из нитей льда, коснулись губ, которыми она формировала имя, ставшее для нее одновременно и спасением от всех грехов, и смертным приговором на вечные муки. Шесть букв, от которых все внутри сжимается, и сердце замолкает, как покорный раб опускаясь на колени перед своим господином.
