Сергей Александрович Никитин много лет на нашем историческом факультете читал общий курс лекций по средневековой истории южных славян. Как ученый в коллективе факультета он пользовался заслуженным уважением, однако в общественной жизни участия не принимал, а в общении со студентами ограничивался лишь встречами в лекционной аудитории и на экзамене. Поэтому нами, слушавшими его лекции студентами, он воспринимался как ученый из Академии наук. В этом качестве он был безупречен. Мы с большим вниманием относились к его лекциям. Учебника по этому предмету тогда не было, и лектор назидательно предупреждал нас о необходимости самостоятельного изучения обязательной литературы не только русских, но и зарубежных славяноведов. Сам же он основное внимание сосредоточивал на особенностях исторического процесса складывания общностей славянских народов и образования государств на Балканах в период раннего и среднего Средневековья во взаимодействии их с сохранявшимися в этом регионе традициями древних цивилизаций, а также в условиях жестокой конкуренции, вторгающейся в этот регион как военная и религиозная экспансия со стороны восточно-мусульманского мира. Все это было непросто понять. Наш лектор был глубоким знатоком этих проблем, но излагал он их ровным, бесстрастным голосом, будто бы его не заботило, как все это усваивали его слушатели. От этого становилось скучновато, и мы иногда теряли нить размышлений. Мы не задавали вопросов, потому что лектор казался недоступным для диалога. Общаться с ним вне лекционной аудитории тоже не представлялось поводов. Когда мы здоровались с ним в коридоре аудиторного корпуса или в актовом зале, он отвечал вежливым кивком головы, не узнавая никого из своих слушателей. Обо всем этом сейчас я вспоминаю совсем не в укор Сергею Александровичу, несомненно высоко эрудированному и авторитетному ученому, известному своими научными трудами. Этот авторитет, с одной стороны, обязывал нас относиться к нашему преподавателю с почтением, но с другой стороны, его равнодушный взгляд, подчеркнуто вежливый кивок в ответ на приветствия создавали непроходимый между учителем и учениками барьер. Вспоминаю это потому, что помню других профессоров, которые были более открыты и доступны общению. У этих профессоров, очевидно, было больше педагогического опыта. В этом смысле, доценты (будущие профессора) кафедры истории южных и западных славян, продолжившие чтение общего курса после своего высокоавторитетного шефа, показались нам и более доступными, и более внимательными.
В коллективе послевоенного поколения факультетских славяноведов, уже заявивших себя в советской историографии, наиболее авторитетной личностью была Ирина Михайловна Белявская. Предметом ее научной специализации была история Польши. В годы нашей учебы она была еще кандидатом исторических наук и доцентом, но среди коллег-преподавателей на кафедре она наиболее близко подошла к докторской степени и профессорскому званию. Конечно, авторитет Ирины Михайловны основывался, прежде всего, на обстоятельной эрудиции ученого-исследователя, известного среди советских и зарубежных полонистов. Она уже имела много учеников, защитивших под ее руководством дипломные работы и ставших вслед за своей учительницей кандидатами и доцентами различных университетов и пединститутов страны. Учиться к ней приезжали студенты из Польши. Многие мои однокурсники, специализировавшиеся по кафедре истории славян, недаром соревновались друг с другом, чтобы записаться в ее спецсеминар, на ее спецкурс, чтобы потом стать ее дипломниками и аспирантами.
