Оба они занимались историей общественной мысли и просветительства, один – Сербии, другой – Болгарии. Кандидатскую диссертацию В. Г. Карасев посвятил исследованию общественной и просветительской деятельности Светозара Марковича, а докторскую – Живо Жуевича. А Л. Воробьев исследовал историю общественной деятельности болгарского писателя и философа Любена Каравелова. Лекторский опыт того и другого был тоже одинаков. Их дебют состоялся на нашем курсовом потоке. С обоими в последующие годы работы в университете я был знаком, обоих уважал как ровесников и как ученых, успевших в то время, когда мы, пришедшие с войны, оставались еще студентами, заявить свое имя в историографии советского славяноведения обстоятельными и глубокими исследованиями богатой истории просветительства и общественного движения на Балканах в XIX–XX веках. Конечно, их лекторское мастерство и в годы нашей учебы было несопоставимо с лекциями С. Л. Никитина и И. М. Белявской.
Лева Воробьев впоследствии совершенствовался в ином качестве. Вскоре после того как он прочитал нашему курсу свою часть лекций, он занялся исследованием историко-философской проблематики балканского славяноведения, перешел на философский факультет и там добился признания и как ученый-философ, и как университетский профессор. А В. Г. Карасев своего призвания не менял. Всю свою жизнь он был преподавателем исторического факультета. Здесь он добился успехов в научной работе по истории Сербии и Югославии, занял видное место в ряду советских славяноведов, приобрел известность среди югославских историков и среди европейских и американских балканистов. Много лет после смерти Ивана Александровича Воронкова он успешно руководил кафедрой. Но как лектор особого признания не снискал. Говорю об этом так, ничуть не принижая достоинств уважаемого мной человека и моего друга. Просто не каждому университетскому профессору этого удавалось добиться. Учеников к себе он привлекал добрыми качествами и достоинствами ученого и учителя.
Много лет в послевоенные годы на той же кафедре истории южных и западных славян курс лекций по истории Чехии читала доцент Бася Менделевна Руколь. Мне она запомнилась в образе пожилой школьной учительницы, из года в год повторяющей размеренный по минутам школьный урок истории. Если Ирина Михайловна Белявская на своих лекциях заставляла нашу мысль постоянно работать, то Бася Менделевна рассказывала свой материал ровным, спокойным, назидательным учительским голосом навсегда запомнившийся ей урок. Она не заглядывала при этом в какие-либо тексты или конспекты, а смотрела на нас своими спокойными, большими и грустными глазами, как бы втолковывая нам свои рассказы о событиях, их датах, об исторических деятелях и народных движениях, о войнах и государственно-политических устройствах и т. д. и т. п. Все это у нее было разложено по урокам в привычной и стабильной для нее последовательности и излагалось по-учительски назидательно. Ее легко было слушать, понимать, а главное, успевать записывать все, что она неторопливо рассказывала нам. По складу своего характера Бася Менделевна была женщиной доброй и спокойной. Мы шли к ней на экзамен, не опасаясь получить «двойку» или даже «тройку». Хорошо записанные ее лекции давали нам возможность, при отсутствии в ту пору учебника по истории славян, повторить все темы, запомнить события, даты, имена и, при материнской доброте лектора, надеяться на оценку, необходимую для того, чтобы получать стипендию. Бася Менделевна много лет до и после нас читала свои лекции, и, по-моему, все, кто слушал их, сохраняют добрую и благодарную память о ней.
Запомнился мне еще один преподаватель, читавший небольшую часть лекций по истории Чехии, – доцент Частухин. К сожалению, впечатления о нем как о лекторе как-то стерлись из моей памяти. Это был тогда уже пожилой человек, но и уже после того, как закончились мои студенческие годы, он еще продолжал свою работу, несмотря на прогрессирующую потерю зрения. В связи с этим мне запомнилась одна из последних встреч с ним в бытность мою заместителем декана по учебной части. Мне пришлось аннулировать результаты экзамена, сданного ему студентами четвертого курса. Воспользовавшись практически полной потерей им зрения, они беззастенчиво разложили перед собой учебники и отвечали нагло слово в слово по тексту, даже не утруждая себя самостоятельным изложением. Мне доложила об этом инспектор учебной части. Я аннулировал экзамен, нисколько не сомневаясь в справедливости такого наказания. Но тем не менее, вспоминая об этом случае, я до сих пор чувствую вину перед доцентом Частухиным. После этого случая он оставил преподавательскую работу. Может быть причиной этому стал мой приказ об аннулировании результатов экзамена.
