Наш лектор Владимир Алексеевич Карпушин, тогда еще доцент, хотя и читал самую, пожалуй, главную партийную науку, ни внешне, ни голосом, ни жестами никаких признаков партийного пропагандиста, в отличие от политэкономов и историков партии, не обнаруживал. Ему тогда еще не было пятидесяти лет. Учебу в Институте философии, литературы и истории он начинал еще в довоенные годы. Как и большинство его товарищей-однокурсников, он добровольцем пошел на войну, а учебу продолжил уже на философском факультете МГУ после победы. Потом он закончил аспирантуру, защитил кандидатскую диссертацию и получил звание доцента. Видимо, жизнь его в материальном отношении сложилась благополучно в отличие от тех, кто запоздал с демобилизацией. Он уже полностью адаптировался к цивильному образу жизни. Внешне он выглядел маститым ученым, и мы, фронтовики, поначалу, не увидели в нем своего брата-однополчанина. Одет он был в прекрасный модный костюм-тройку, и, когда всходил на кафедру, расстегивая пиджак, чтобы вытащить платок и отереть профессорский лоб, мы успевали увидеть свисающую массивную золотую цепь от пуговицы жилетки к карманчику с часами. Она нас заворожила после того, как, спрятав платок, профессор вынул из карманчика тоже массивные золотые часы, открыл крышку, взглянул на циферблат, потом щелкнул ей так, что мы все услышали этот щелчок, привычным жестом вернул их, не глядя, в тот же карманчик. Совершив этот магический обряд, он представился нам доцентом Владимиром Алексеевичем Карпушиным и назвал первую тему лекции. Точное ее название я не помню, но она являлась введением в понятие эмпириокритицизма как явления в умонастроениях критически мыслящей либерально-буржуазной интеллигенции, настроенной против марксизма, его понятия как явления, связанного с идейным разбродом в этой сменовеховской среде, наступившим после поражения первой русской революции и увлекшим за собой часть оппортунистически настроенной социал-демократии. Лектор еще раз удивил нас вальяжной манерностью речи и жестов. Но, наверно, и увлек нас этим, как и своей эрудицией, и логикой в трактовке и раскрытии сложных категорий и понятий философской науки. Он не упрощал их сложность, а делал их понятными. Нас перестали отвлекать его привычные упражнения с часами на золотой цепочке. Мы слушали его внимательно и записывали. Лектор нам нравился. А очень скоро мы убедились, что Владимир Алексеевич умеет уважать студентов. Он оказался очень доступным человеком, отзывчивым к нашим вопросам относительно философской науки и общественной жизни, а то и просто студенческого быта. Оказалось, что он был человеком веселого нрава, с юмором, которым и делился с нами. На экзаменах он был строг в меру и в меру либерален. После окончания учебы мне и моим товарищам снова посчастливилось заниматься в его семинаре по философии для аспирантов. В этом семинаре мы готовились к сдаче кандидатского минимума. Помню, как он, не снижая своих требований, постоянно советовал нам не тратить зря аспирантское время и поскорее сдать кандидатский минимум, чтобы пораньше заняться диссертацией. Он советовал по-дружески, и я первый в нашем семинаре последовал его совету. Экзамен я сдал успешно. А Владимир Алексеевич все продолжал наставлять моих коллег последовать моему примеру. Ему и самому, наверное, жалко было своего времени. Подбадривая их, он однажды раскрыл им свой педагогический секрет: «Для того чтобы сдать экзамен, – поучал он, говоря в прононс, – не важно знать. Важно убедить экзаменатора, что знаешь».
А потом еще добавил: «Вот Левыкин плавал, но убедил». Я помню этот экзамен, помню, что плавал, но и вопрос-то на экзамене был непростым – о соотношении логического и исторического в процессе познания.
Владимира Алексеевича Карпушина давно уже нет в живых. Его жизненный путь завершился где-то в смутное перестроечное время. Но наш учитель-философ не покривил ни душой, ни умом перед своей партийной наукой, чего не скажешь о некоторых его коллегах. Недавно по телевидению показали знакомых мне по университету философов, проведших перед телезрителями беседу на тему, нужна ли нынешнему российскому обществу рыночной демократии своя национальная философская идея, и если нужна, то какая философская наука могла бы ее найти и обосновать. Рассуждали целый час. Сошлись на том, что нужна. И что для этого обязательно нужна наша российская наука – философия. Но наконец сошлись и на том, что такой науки у нас теперь нет. А потом долго сетовали недавние бывшие философы-марксисты, что-де совсем недавно у нас такая наука была и называлась она марксистко-ленинской философией, что мы ее упразднили, а создать новой не можем. Вот так до сих пор мы и живем без национальной идеи.
