Отключаюсь и прошу поторопиться водителя такси. «Держись маленькая, держись» про себя, как мантру повторяю одну и ту же фразу. На телефон сыпятся уведомления. Команда, Мишель, от тренера скупое и железное «вернёшься поговорим». Черт с этим всем, я даже не знаю на сколько я здесь. Игра в пятницу, сегодня вторник, у меня как минимум есть пара дней. Если, конечно, она позволит быть рядом. А если не позволит, возьму дистанцию ровно с шаг, но не улечу. Мишель пишет, что не может дозвониться и достучаться, волнуется. Мишура. Волнуется за статус, положение и прочую хренотень. За эти пару лет уже успел изучить ее. Как ни прискорбно отмечать, она довольно умная девушка, но скрывает это все за маской бесполезной куклы, не натуральная жизнь. Чистые эмоции, блеск глаз и детский восторг она излучает, когда даришь ей подарки, она любит животных и к ним особенно трепетное отношение. В такие моменты, есть возможность уловить блик настоящей Мишель Николс, которую она по каким-то своим причинам прячет. Не мне ее судить, ведь я, по сути, также живу, просто чуть лучше маскируюсь. В конце концов, мы подъезжаем к кладбищу и я издалека вижу церемонию. Одна, хрупкая на вид девушка, в чёрном, облегающем платье стоит настолько близко, насколько это возможно, к вырытой яме. Ее волосы развеваются ветром. Похудела, издалека замечаю, внутри поднимается вой и от картины происходящего, и от того, что в такой момент, меня не было с ней. Отпускаю таксиста и тихо направляюсь к свежей могиле. Встаю чуть поодаль, кивнув своим друзьям. Палмер и Лэнд, нынешняя Тодд, вымученно улыбнулись, но заметно, что процессия не прошла стороной их собственные эмоции, и также очевидно, что переживают за неё. Гостей немного, но и не сказать, что кроме нас тут никого. Парни в комбинезонах с авторемонта, в котором ее отец работал, несколько пар, видимо живущих по соседству. Женщины, насколько я знаю у него так и не появилось, по рассказам Киары он запредельно любил свою жену. Это вызывает невероятное восхищение и необъяснимую грусть. Она одна ближе к могиле, сосредотачиваю свой взгляд на ней. Как же хочется, прижать к себе и утешить, чем-то помочь, а не стоять здесь идиотом. Пусть мы и сказали друг другу все то, что было сказано, но сейчас ей нужна поддержка, и неважно, что сейчас нас ничего не связывает. Вижу, как она делает заметный судорожный вздох. Это плохо, она не ела, по информации общих подруг, а значит, вполне может потерять, как сознание, так и самоконтроль, уж не буду говорить о разуме. В такие моменты, он может напрочь укатить со словами аривидерчи. Оставляю сумку на земле, и пытаясь, не привлекая к себе внимания, подойти, как можно ближе к ней. Не удается миновать нахмуренных бровей, но к моменту, как до нее остается буквально пара метров, я ловлю глазами ее легкое пошатывание. Черт, проклинаю себя за эту чертову джентельменскую осторожность. В счет оказываюсь у неё за спиной, поддерживая за талию и гладя по руке.
– Тшшш…Просто поплачь, Киара. Не держи в себе. – отчетливо понимаю, и что скрывать, хочется быть помягче, наконец, всхлипывает и полуоблрачивается.
– Джеей…– на выдохе шепчет.
Без привычной маски невозмутимости, такая ранимая, болезненная, бледная и испуганная. Как же мне забрать всю твою боль?! Смотрю, не в силах не признать, что люблю ее, сука, до последнего вздоха. Даже если не смогу сам этого помнить в старости, обязательно передам эту историю патронажу и они будут изо дня в день мне ее пересказывать, чтобы каждое своё, новое сегодня я о ней помнил. Поглаживаю ее по волосам, и слышу, как плотину прорывает.
Никогда не думал, что можно гореть вместе с человеком, который чувствует боль. Сегодня узнал, что это вполне реально. Как схватилась за ворот чёрной рубашки, как выла от ощущения потери единственного, родного человека. Как оседала вместе со мной, не в силах удержаться на ногах. Как шептала что-то нечленораздельное, пребывая в болезненной пучине мыслей. Сам не представляю, как это выдержал, пусть мы и не вместе, но отдал бы все, чтобы у неё забрали эти дни, и эту боль. Уверен, что будь на ее месте кто-нибудь другой, эмоции были бы потише, но это она.
Истерика длилась без малого минут двадцать. Процессию не прерывали, поэтому закончили мы вовремя. Ее, обессиленно задремавшую в моих объятиях везли с Шерманом и, вот, я уже уложил ее в комнате, где она жила в отцовском доме. Сижу рядом с хрупким телом женщины, которую думал и убеждал, ненавижу. Даже во сне всхлипывает, периодически срываясь на непонятный шёпот. Агония боли вперемешку с собственной беспомощностью разрывают мне грудь. Внизу стол, еда, напитки. Поминки в разгаре, но я не хочу оставлять ее, я обязан ей помочь хоть чем-то..
