Придя к себе на улицу Женераль-Фуа, я увидел, что меня опередили новые и знаменитые мои коллеги. Они оставили у консьержа поздравления, подписанные: Мессонье, Лефюэль, Баллю, Кабанель. Мессонье принес свой бюллетень, где было указано два голоса, поскольку победил я во втором туре голосования. Поистине, такого автографа я никогда в жизни не получал!
Две недели спустя граф Делаборд, бессменный секретарь Академии изящных искусств, как полагалось, ввел меня в зал заседаний. Новым членам общества положено было одеваться в черный костюм с белым галстуком. Но тем, кто видел меня на этом приеме — во фраке, в три часа дня! — могло показаться, что я меня сегодня свадьба. Я занял место в зале: в том кресле, где сижу и теперь. С тех пор прошло уже тридцать три года.
Через несколько дней я воспользовался новыми привилегиями, чтобы присутствовать на приеме Ренана под куполом. Лакеи не были еще со мной знакомы, и не пожелали меня знать, отказавшись пустить внутрь. Нужно было, чтобы в это время вошел один из моих собратьев, ни много ни мало, как с принцем Наполеоном, и представил меня.
Я обходил коллег с благодарственными визитами, и так очутился у Эрнеста Рейера в живописной квартире на улице Тур-д’Овернь. Он сам открыл мне дверь, явно удивленный тем, что оказался лицом к лицу со мной, ведь я должен был бы знать, что он ко мне не слишком расположен. «Мне известно, — сказал я, — что вы не голосовали за меня, но меня очень тронуло то, что вы ничего не сказали против». Слова эти привели Рейера в хорошее настроение, и он произнес: «Я завтракаю. Не откажетесь разделить со мной яичницу?» Я согласился, и мы долго болтали обо всем, что есть интересного в искусстве. Эрнест Рейер стал мне в последующие тридцать лет лучшим и надежнейшим другом. Избрание в Институт, как легко было предположить, не слишком сильно повлияло на мою жизнь. Она стала, пожалуй, еще труднее, когда, желая продвинуться вперед в работе над «Иродиадой», я должен был давать множество уроков, которые обеспечивали мне надежный основной Доход.
Через три недели после избрания на Ипподроме, располагавшемся тогда рядом с мостом Альма, проходил многолюдный фестиваль. На него собралось более двадцати тысяч человек. Гуно и Сен-Санс руководили исполнением своих произведений. Мне выпала честь дирижировать финалом третьего акта «Короля Лахорского». Кто же не помнит этого замечательного фестиваля, организованного Альбером Византини, одним из ближайших друзей моего детства?
Когда я ожидал в фойе своей очереди выйти к публике, возвратился Гуно, сияя от полученных оваций. Я спросил, каковы его впечатления о зале. «Я чувствовал, что попал в Иосафатову долину», — отвечал он[13]. Позже он поведал мне одну забавную деталь. Множество людей столпилось снаружи и настойчиво хотело войти, несмотря на шумные протесты тех, кто уже занял места внутри. Гуно крикнул громко, чтобы все его услышали: «Я начну только когда все
20 мая 1880 года в Опере состоялся второй из «Исторических концертов», которые организовал Вокорбей, тогда директор Национальной академии музыки. Там играли мою священную легенду «Дева». Главными и самыми блестящими исполнительницами стали мадам Габриэль Краус и мадемуазель Дарам.
Помните, дорогие мои детки, когда я рассказывал вам об этом произведении, то упомянул, что у меня осталось одно особенно удручающее воспоминание. Нам оказали холодный прием. Лишь один фрагмент удовлетворил собравшуюся в зале публику. Этот пассаж нас заставили повторить трижды, а ныне он входит в репертуар большинства концертов. Это прелюдия к четвертой части «Последний сон Девы». Несколько лет спустя Концертное общество консерватории представило полностью четвертую часть «Девы». Мадемуазель Айно Акте восхитительно исполнила роль Девы. Этот успех полностью меня утешил, стал, так сказать, моим драгоценным реваншем.
Многочисленные путешествия в Италию, странствия, имевшие целью обеспечить успешные представления «Короля Лахорского» в Милане, Пьяченце, Венеции, Пизе и в Триесте, на противоположном берегу Адриатики, не мешали мне трудиться над партитурой «Иродиады», и вскоре она была закончена.
Вас, дети мои, наверное, удивило такое бродяжничество, ибо оно совершенно не в моем вкусе. Однако многие ученики последовали моему примеру, и для этого были основания. Когда мы начинаем карьеру, необходимо давать личные указания всем: дирижеру, артистам, костюмерам, так как партитура часто нуждается в пояснениях, и исполнение по метроному мало соответствует замыслу автора.
