С некоторых пор я предоставил делам идти самим по себе, и они идут. Очевидно, с годами я понял, что выбирать, решать, куда следует пойти, для меня затруднительно. И зачем мне лично свидетельствовать почтение всем директорам и актерам, которые теперь прекрасно знают мои произведения? А некогда это было самым заветным моим желанием! Они опережают мои указания, и ошибки в исполнении с их стороны стали чрезвычайно редки, не то что в начале, когда директора и исполнители игнорировали мои намерения и не могли их угадать, ибо мои творения были им совершенно неизвестны.
Мне приятно с искренним волнением вспоминать о том, как я работал в провинциальных театрах, об их милейших директорах, глубоко преданных, как мне казалось, своему делу: Гравьере, Соже, Вильфранке, Раше и многих других, кто имеет право на мою благодарность и безграничную признательность.
Летом 1879 года я обосновался на морском берегу в Пурвиле, неподалеку от Дьеппа. Мой издатель Артман и соавтор Поль Милье приехали провести со мной воскресенье. Когда я говорю «со мной», я немного лукавлю и прошу меня за это простить, ибо я не слишком дорожил обществом этих замечательных друзей. Я привык работать по пятнадцать-шестнадцать часов в день, отдавая сну лишь шесть часов, еда и приведение себя в порядок отнимали остаток времени. Следует признать, однако, что именно такое упорство в труде, не ослабевающее в течение долгих лет, позволяет создать что-то великое.
Александр Дюма-сын, скромным собратом которого по Институту я был уже целый год, проживал в огромном доме в Пюи, рядом с Дьеппом. Такое соседство рождало во мне приятное чувство довольства собой. Я был невероятно счастлив, когда он приехал ко мне в экипаже в седьмом часу вечера, чтобы пригласить на ужин. И к девяти привез обратно, дабы не отнимать у меня время. Это был лучший отдых, какого я мог желать, отдых блестящий и очаровательный, ибо легко догадаться, какое удовольствие доставлял мне живой, искристый разговор с прославленным академиком. Как завидовал я тогда творческим его радостям, которые сам изведал гораздо позже! Он принимал у себя прекраснейших исполнительниц и они играли для него свои роли. Тогда у него гостила восхитительная актриса мадам Паска.
В начале 1881 года я завершил партитуру «Иродиады». Артман и Поль Милье посоветовали известить об этом директора Оперы. Три года, отданные «Иродиаде», были для меня одной непрерывной радостью. Благодаря им я неожиданно открыл в себе способность к самоотречению.
Несмотря не отторжение, какое я всегда испытывал, когда вынужден был стучаться дверь театра, мне следовало решиться на разговор о моем произведении, и я отправился в Оперу, дабы встретиться там с господином Вокорбеем, директором Национальной академии музыки. И вот какой разговор у нас с ним получился:
— Дорогой господин директор, поскольку Опера после премьеры «Короля Лахорского» стала в некотором смысле моим домом, позвольте обсудить с вами мое новое произведение — «Иродиаду».
— Кто автор текста?
— Поль Милье, талантливейший человек, которого я очень люблю.
— Да, мне он тоже безумно нравится, но… вам с ним нужен (он поискал нужное слово)… костоправ.
— Костоправ? — ошеломленно повторил я. — Костоправ? Это что еще за зверь такой?
— Костоправ — назидательно пояснил достойный директор, — это тот, кто умеет выстроить, создать крепкую основу пьесы. И вы сами, кстати, в этой роли выступить не можете, так что принесите мне другое произведение, и Национальный оперный театр будет открыт для вас.
Я понял: Опера для меня закрыта. А через несколько дней после сей печальной встречи узнал, что декорации «Короля Лахорского» уже давно безжалостно переместили на склад на улице Рише, что означало бесповоротный конец.
Тем же летом я как-то прогуливался по бульвару Капуцинов вблизи улицы Дану. Жорж Артман жил на этой улице в доме 20, занимая первый этаж в глубине двора. Мысли мои были ужасающе мрачны. С озабоченным лицом и разбитым сердцем, я шел, оплакивая лживые посулы, коими, словно святой водой, кропили меня директора. Вдруг какой-то человек поздоровался со мной, затем остановился. Я узнал господина Калабрези, директора королевского театра Де Ла Моине в Брюсселе. Я был поражен. Неужели и его мне нужно теперь добавить к списку директоров, встречавших мои предложения с каменным лицом?
— Я знаю, — сообщил господин Калабрези, подходя ко мне, — что у вас есть большое произведение «Иродиада». Если вы отдадите его мне, я немедленно поставлю его в театре Ла Моине.
— Но вы же с ним незнакомы! — возразил я.
— Я хотел бы, чтобы вы устроили мне прослушивание.
— Конечно, — отвечал я, — я сделаю это для вас.
— Но я завтра утром уезжаю в Брюссель.
— Давайте сегодня вечером, — быстро нашелся я. — Буду ждать вас в восемь часов в магазине Артмана. Он будет уже закрыт, мы станемся там одни.
Сияя радостью, я примчался к своему издателю и рассказал ему, смеясь и плача, что только что произошло. К Артману немедленно перенесли пианино, спешно предупредили Поля Милье.
