Вечером зал брали приступом. Когда поднялся занавес, в литерную ложу вошла королева в сопровождении двух дам и капитана Кретьена, офицера, состоящего при короле. В ложах бенуара заняли места Их Королевские высочества граф и графиня Фландрские, сопровождаемые бароном ван ден Босхом и графом Ультремонт де Дюра, управляющим дома принца. В придворных ложах находились Жюль Дево, управляющий королевской канцелярией, генералы Геталь и Гоффине, королевские адъютанты, барон Люнден, главный шталмейстер, полковник барон д’Анетан, майор Донни, капитан Викерслот — тоже адъютанты короля.
В ложах первого яруса сидели господин Антонин Пруст, министр изящных искусств Франции, барон Бейен, посол Бельгии в Париже, госпожа Фрер-Орбан и другие. В литерной ложе расположились господин Буле, недавно избранный бургомистром и городские советники. Кресла балкона заняли многочисленные парижане: Рейер, Сен-Санс, Бенжамен Годар, Жонсьер, Гиро, Серпетт, Дювернуа, Жюльен Порше, Ле Борн, Лекок и проч., и проч.
Вся эта блестящая, волнующаяся публика наградила постановку бешеными аплодисментами. Между вторым и третьим действиями королева Мария-Генриетта велела пригласить в свою ложу композитора, которого приняла очень любезно, и Рейера — постановку его «Статуи» недавно возобновили в Ла Моине.
Восторги набирали силу до самого конца вечера. Последнее действие завершилось в громе аплодисментов. Громко кричали, вызывая композитора, множество раз поднимали занавес, однако «автор» не появился. И так как публика не желала расходиться, режиссер Лаписсида, воплотивший оперу на сцене, в конце концов вышел и сообщил, что автор покинул театр незадолго до окончания спектакля.
Через два дня после премьеры композитора пригласили на ужин ко двору, а королевское постановление, опубликованное в «Обозревателе», объявило его кавалером ордена Леопольда.
Блестящий успех премьерного представления освещался в европейской прессе, которая вся без исключения пестрела восторженными отзывами. Что же до воодушевления первых дней, оно не ослабевало на протяжение пятидесяти пяти последующих представлений, которые приносили, как утверждали газеты, по 4 тысячи франков каждое, не считая абонементов.
«Иродиаду», чья премьера на сцене Ла Моине состоялась 19 декабря 1881 года и прошла в блестящей обстановке, о чем мы писали ранее по сообщениям бельгийских и иностранных газет, ставили на сцене этого театра вплоть до середины ноября 1911 года, за тридцать лет она выдержала множество представлений. И теперь их число в Брюсселе перешагнуло за сотню».
А я уже задумывал новое произведение!
В одно осеннее утро 1881 года я пребывал в беспокойстве, даже в тревоге. Карвальо, директор Опера-Комик, поручил мне написать три действия на текст «Фебы» Анри Мельяка. Я прочел его, потом еще раз прочел — и ничто меня не прельстило. Я был настроен против этой работы. И оттого становился нервным, нетерпеливым. В порыве решимости я отправился к Анри Мельяку.
Счастливый автор стольких замечательных произведений, неизменно успешный Мельяк сидел в своей библиотеке посреди прекрасных редкостных книг — целого состояния, сваленного в антресольной комнате дома номер 30 по улице Дрюо, где он проживал. Я увидел, как он пишет, сидя за круглым столиком рядом с другим большим столом в стиле Людовика XIV. Едва он меня заметил, как просиял широкой восхищенной улыбкой, думая, что я принес ему новости о его «Фебе», и спросил:
— Она закончена?
После приветствия я сразу же ответил, быстро, но не слишком убежденно:
— Да, закончена. О ней мы больше говорить не будем.
Лев, посаженный в клетку, был бы, наверное, менее пристыжен. Я находился в страшном замешательстве, мне уже рисовались пустота, небытие вокруг собственной персоны, но бросившийся в глаза заголовок поразил меня, заставил прозреть:
— Манон! — вскричал я, указывая пальцем на книгу Мельяка.
— «Манон Леско»? Вы хотите «Манон Леско»?
— Нет, «Манон»! Просто «Манон»!
Мельяк с некоторых пор отдалился от Людовика Галеви и связал свое творчество с человеком тонкого и возвышенного ума, обладавшим к тому же широким сердцем, каким был Филипп Жиль.
— Приходите завтра обедать к Вашетту, — сказал мне Мельяк. — Я расскажу вам, что собираюсь сделать.
Приглашая меня таким образом, он догадывался, что моя душа гораздо более изнывает от любопытства, чем желудок от голода. Итак, я пришел к Вашетту и под салфеткой обнаружил (что за чудесный, неописуемый сюрприз!)… два первых акта «Манон».
Долгое время идея этого произведения преследовала меня неотступно. Это была воплощенная мечта!
Несмотря на то, что я пребывал в постоянном волнении из-за репетиций «Иродиады», а частые поездки в Брюссель выбивали меня из колеи, летом 1881 года я уже вовсю работал над «Манон».
