Тем же летом Мельяк переехал в павильон Генриха IV в Сен-Жермен. Я приходил к нему обыкновенно к пяти часам вечера, когда, как я знал, у него заканчивался рабочий день. Именно тогда, прогуливаясь вместе, мы придумывали новые ходы в пьесе. Именно так родилась сцена в семинарии и для усиления контраста с ней я придумал действие в Трансильвании. Как же нравилось мне это соавторство, когда мы обменивались идеями, никогда не сталкиваясь, ведомые общим желанием достигнуть такого совершенства, какое только возможно. Время от времени к нам за ужином присоединялся Филипп Жиль, и я очень дорожил его участием. И какие же теплые воспоминания сохранил я о времени, проведенном в Сен-Жермене, о великолепной террасе, о пышной зелени его лесов.
Работа быстро продвигалась вперед, когда в начале лета 1882 года мне понадобилось возвратиться в Брюссель. Занимаясь в Брюсселе различными делами, я приобрел замечательного друга в лице Фредерикса, который, мастерски владея пером, вел музыкальную критическую колонку в «Индепанданс Бельж». Он играл видную роль в журналистике своей страны, однако ценили его и во французской прессе. Это был очень достойный человек с прекрасным характером. Его выразительное, умное, открытое лицо сильно напоминало Коклена-старшего[14]. Он, увы, стал одним из первых дорогих мне друзей, которым смежил веки вечный сон, и их нет более здесь ни для меня, ни для тех, кто также их любил.
Наша Саломея Марта Дювивье, продолжавшая исполнять эту роль в «Иродиаде» и в новом сезоне, переехала на лето в деревенский дом неподалеку от Брюсселя. Мой друг Фредерикс однажды отвез меня к ней, и, так как у меня были с собой первые акты «Манон», я решился устроить уединенное прослушивание для него и его прекрасной артистки. Впечатление, вынесенное с этого предприятия, вдохновило меня продолжать работу.
В Бельгию тогда я вернулся потому, что мне сделали предложение поехать в Голландию на весьма привлекательных условиях. Один господин, большой любитель музыки, хладнокровный более по видимости, чем на самом деле, как это часто бывает в стране Рембрандта, нанес мне странный, совершенно неожиданный визит. Узнав, что я пишу оперу по роману Прево, он предложил мне устроить мои пенаты в Гааге, в той самой квартире, где жил аббат. Я принял предложение и на лето 1882 года заперся в комнате, которую занимал автор «Мемуаров знатного человека». Там еще стояла его кровать — большая люлька в форме гондолы. Я проводил свои дни в Гааге в мечтательных прогулках то по дюнам Схевенингена, то в прилегающих к королевской резиденции лесах. Там я встретил милых подружек — местных ланей, с честным выражением нежных мордочек.
Стояла весна 1883 года. Я возвратился в Париж и, так как произведение мое было закончено, встретился с господином Карвальо в доме 54 по улице Прони. Помимо директора, там были мадам Миолан-Карвальо, Мельяк и Филипп Жиль. Мы читали «Манон» с девяти вечера до полуночи. Мои друзья были ею очарованы.
Мадам Карвальо радостно обнимала меня, не переставая твердить:
— И почему я не на двадцать лет моложе!
Я как только мог утешал великую артистку. Я пожелал, чтобы ее имя стояло на партитуре, и посвятил произведение ей. Нужно было найти нашу героиню. Называлось множество имен. С мужской стороны наилучшими кандидатами представлялись Талазак, Таскен и Кобале, но в отношении Манон мы затруднялись с выбором. Вспомнили многих талантливых певиц с прекрасной репутацией, но я не видел ни одной артистки, которая подходила бы на эту роль, как я ее представлял, и воплотила бы вероломную и прекрасную Манон с той же задушевностью, какую я в нее вложил.
Однако я все же отыскал мадам Вайан-Кутюрье, молодую певицу со столь обольстительным голосом, что доверил ей копии нескольких отрывков партитуры. Я настоял, чтобы она работала у моего издателя. Но она не стала моей первой Манон.
В то время большой популярностью пользовалась новая опера Шарля Лекока в «Нувоте». Парижанин из парижан, маркиз де Ла Валет как-то вечером привел меня ее послушать. Мадемуазель Вайан, впоследствии мадам Вайан-Кутюрье, превосходная певица, о которой я только что говорил, великолепно сыграла там главную роль. Она меня чрезвычайно заинтересовала. На мой взгляд, она была удивительно похожа на одну юную цветочницу с бульвара Капуцинок. Грустно подумать, но я никогда не говорил с той милой девушкой, но образ ее преследовал меня, воспоминание о ней всегда было со мной: это и была та Манон, какую я видел, та, что стояла передо мной все время, пока я работал.
Увлеченный прелестной актрисой из «Нувоте», я попросил о встрече милейшего директора театра Брассера, человека прямого и искреннего, несравненного артиста.
— Маэстро, — воскликнул он, подходя ко мне, — каким попутным ветром вас сюда занесло? — Знайте же, что здесь вы как дома!
— Я пришел просить вас уступить мне мадемуазель Вайан для моей новой оперы.
— О нет, месье, то, чего вы желаете, невозможно, мадемуазель Вайан нужна мне самому. Я не могу уступить ее вам.
— Это окончательное решение?
