В шесть утра ко мне приходил массажист. Его заботы требовали ревматические боли в левой руке, причинявшие мне страдания. Визиты эти меня слегка беспокоили. Долгие годы я посвящал утренние часы работе, а этот господин по имени Эмбер, чрезвычайно любимый всеми клиентами, передавал мне приветы от Александра Дюма-сына, от которого он перед тем выходил. У моего знаменитого собрата по Институту он выполнял те же обязанности, что и у меня, и, входя, всегда говорил: «Я оставил мэтра при горящих свечах, с расчесанной бородой, в белье из белой фланели, удобно устроившимся в кресле». Однажды он принес мне записку от Александра Дюма с ответом на упрек, что я позволил себе высказать: «Признайтесь, вы подумали, будто я забыл о вас, о маловер! А. Дюма» И сам Христос не мог бы ответить лучше любимым своим ученикам.
Между делом я немного развеялся, написав «Портрет Манон» на слова Жоржа Бойе, которому уже был обязан текстом стихотворения «Дети».
Известный скульптор Огюст Кэн и его милейшая супруга как-то оказали мне дружескую услугу в неких серьезных обстоятельствах, и я был в восторге от возможности аплодировать первой драматической работе их сына Анри Кэна. Успех «Маркитантки» все рос и рос. Музыка к этой трехактной пьесе стала лебединой песней Бенжамина Годара. О великий музыкант, проявивший себя поэтом с раннего детства, еще в первых написанных им тактах! Кто же не помнит его шедевра «Тассо»! Однажды, когда я гулял в саду мрачного дворца д’Эсте в Ферраре, я сорвал ветку цветущего олеандра и отправил своему другу. Это было напоминание о несравненном дуэте из первого акта «Тассо».
Лето 1893 года мы с женой провели в Авиньоне. Город пап, или «папская земля», как говаривал Рабле, притягивал меня почти так же, как древний Рим, другая папская резиденция. Мы жили в роскошном «Отеле Европы» на площади Крийон. Хозяева наши, месье и мадам Виль, люди очень достойные и предупредительные, оказывали нам всяческое внимание. Именно это было мне необходимо, так как я нуждался в тишине, когда писал «Наваррку», работу над которой вверили мне Жюль Кларети и мой новый соавтор Анри Кэн.
Каждый вечер в пять часов хозяева, в течение всего дня ревниво охранявшие мою дверь, накрывали изысканный ланч, за которым собирались мои друзья фелибры, а среди них первым и самым дорогим стал Феликс Гра.
Однажды мы решили навестить Фредерика Мистраля, бессмертного провансальского поэта, столь активно участвовавшего в возрождении окситанского языка. Вместе с мадам Мистраль он принимал нас в доме в Майане, который так облагораживало его присутствие. Безупречно чувствуя форму, он, беседуя с нами, наглядно доказывал, что обладает обширными познаниями, формирующими настоящего писателя, сочетает в себе поэта и артиста. Глядя на него, мы вспоминали «Августовскую красавицу», поэтическую легенду, полную слез и ужаса, и его большую поэму «Мирей», и многие другие произведения, что сделали его знаменитым. Да, в его манере держаться, в прямой осанке, во всей фигуре чувствовался выходец из деревни, но это был «джентльмен среди фермеров», gentleman farmer, как говорят англичане. Он не более выглядел крестьянином, каким его описал Ламартин, чем блестящий, остроумный памфлетист Поль-Луи Курье — виноградарем. Мы возвратились в Авиньон всей душой будучи во власти неизъяснимого очарования времени, проведенного в доме знаменитого поэта.
Последовавшая за этим зима посвящена была репетициям «Таис» в Опере. Я сказал «в Опере», хотя писал свое произведение для Опера-Комик, где пела Сандерсон. В роли Манон она срывала там аплодисменты трижды в неделю. Что же за обстоятельства заставили меня сменить театр? А вот какие: Сандерсон, очарованная мыслью перейти в Оперу, подписала контракт с Гайаром, не озаботившись предупредить об этом Карвальо. И как же мы с Эжелем были удивлены, когда Гайар объявил нам, что собирается ставить «Таис» в Опере с Сибиллой Сандерсон. Единственное, что я смог ответить: «У вас есть певица, роль воспоследует!» Однако мне вспомнились жаркие упреки, которыми осыпал меня Карвальо. Он обвинял меня в неблагодарности, и один Господь знает, заслужил ли я это!
