Партии в «Таис» исполняли Сибилла Сандерсон, Ж.-Ф. Дельма, для которого роль Атанаэля стала одной из самых значительных, Альварес, согласившийся спеть Нициаса, и мадам Эглон, полностью соответствовавшая образу, что ей надлежало воплотить. Во время последних репетиций в пустом зале я вновь переживал восторг перед Таис, распростертой перед отшельником, еще неприступным в своей власянице, но опьяненным ее красотой. Этим волнующим моментом, созданным, чтобы будить воображение, мы обязаны одной из витрин музея Гиме. Накануне генеральной репетиции я ускользнул из Парижа и поехал через Дьепп и Пурвиль, дабы остаться в одиночестве и избавиться от сутолоки большого города. Я уже упоминал, что всегда сбегал подобным образом от вызывающей дрожь неуверенности, которую испытывал в отношении каждого произведения, когда его должны были представить на публике. Разве знаем мы заранее чувства, что ее волнуют, ее ожидания и пристрастия, что могут привлечь ее сердца или заставить отвернуться? Я всегда чувствовал бессилие перед лицом этой страшной загадки. Даже когда совесть моя была совершенно спокойна, я все же не желал вступать в эту таинственную область.
На следующий день после моего возвращения в Париж ко мне явились Бертран и Гайар, два директора Оперы. Вид у них был удрученный. Я ничего не мог от них добиться, кроме вздохов и слов, многозначительных в своей лаконичности: «Пресса!.. Аморальный сюжет!.. Все кончено!» Хоть бы слово, намек, какое-либо объяснение!
Однако вот уже семнадцать лет, как пьеса не сходит с афиш, ее ставят в провинциях и за границей, да и в самой Опере число представлений перевалило уже за сотню. Никогда еще я так не сожалел том, что позволил себе потерять уверенность. Правда, состояние это быстро прошло. Мог ли я подозревать, что мне суждено будет увидеть партитуру «Таис», датированную 1894 годом, в гостиной матери Сибиллы Сандерсон, на пюпитре, за которым проходили наши занятия, тогда как великой артистки уже давно не было на свете.
Дабы примирить публику с постановкой, директора Оперы поставили вместе с ней в репертуар один из балетов. Впоследствии Гайар, видя, что опера понравилась, и чтобы давать за вечер только один спектакль, придумал сцену в оазисе и попросил меня добавить балет в третье действие. Сцену создала мадемуазель Берте, а Замбелли поручили исполнять новый балет. Позднее главную роль играли Алиса Верле, Мэри Гарден и госпожа Кузнецова. В других городах ее исполняли Женевьева Викс и Мастио. Не буду сейчас рассказывать о Лине Кавальери, так как она первой исполнила эту роль в миланской постановке 1903 года, и это стало причиной моей последней до сего дня поездки в Италию.
Я тем более сожалею о том, что прекратил путешествовать, ибо становлюсь ленив для этого дела, что мои поездки в Милан всегда были прекрасны, я бы даже сказал, восхитительны, благодаря любезности Эдуардо Сондзоньи, непрестанно окружавшего меня горячей и деликатной заботой.
О чудесные приемы, изысканнейшие ужины в особняке на улице Гойто, 11. Сколько было смеха, веселых шуток, сколько волшебных часов провел я здесь в обществе итальянских коллег: Умберто Джордано, Чилеа и других, — подобно мне, приглашенных на пирушку к радушнейшему из радушных хозяев. В этом чудесном городе у меня были прекрасные друзья, такие как Масканьи, Леонкавалло (я знал его давно, он был моим другом в Париже), но они не подозревали тогда о том, какую блестящую роль сыграют для театра.
Мой старый товарищ и издатель Джулио Рикорди также пригласил меня в Милане к своему столу. Каким искренним было чувство, с которым я переступил порог дома Рикорди, ведь с этим семейством было связано столько чудесных воспоминаний! Не стоит и упоминать, что мы выпили за здоровье великого Пуччини!
От пребывания в Милане у меня сохранилась память о том, как я присутствовал при дебюте Карузо. Сей тенор, ставший знаменитым, был тогда очень скромен. И когда год спустя я встретил его, закутанного в просторную шубу, стало очевидно, что суммы его гонораров взлетели до крещендо. Естественно, я не завидовал ему такому, ни его блестящей удаче, ни неоспоримому его таланту, но сожалел, что не мог, особенно той зимой, облачиться в его богатую и теплую одежду. В Милане шел снег, без устали падал крупными хлопьями. Зима была суровой. Я даже припоминаю, что у меня в кармане не нашлось достаточно хлеба, чтобы насытить три десятка голубей, что, дрожа от холода, нашли убежище на моем балконе. Бедные милые птички, для которых я ничего более не мог сделать! Я думал об их собратьях с площади Сан-Марко, таких прелестных и дружелюбных, озябших ныне так же, как эти!
