Дважды приглашали меня в «Ковент-Гарден». Сначала с «Королем Лахорским», а затем — с «Манон» в исполнении Сибиллы Сандерсон и ван Дейка. В следующий раз я прибыл туда для разучивания «Наваррки». Главными исполнителями были Эмма Кальве, Альварес и Плансон. Частные репетиции с Эммой Кальве были для меня огромной честью и радостью, которые повторились позднее, когда мы с ней работали над «Сафо» в Париже. На первом представлении «Наваррки» присутствовал принц Уэльский, впоследствии король Эдуард VII. Артистов вызывали столько раз и с таким энтузиазмом, что в конце концов стали звать и меня. Так как я не появился по причине отсутствия в театре, а значит, не был представлен принцу Уэльскому, пожелавшему меня поздравить, директор счел нужным извиниться за меня перед принцем и публикой. Он взошел на сцену и заявил: «Господин Массне курит на улице, он не желает сюда идти!» Это была правда, но не всякую же правду нужно говорить!
Я сел на корабль вместе с женой, моим дорогим издателем Эжелем и Адрианом Бернхаймом, главным комиссаром управления государственных театров. Этот последний, почтивший своим присутствием представление, с тех пор стал мне чудеснейшим другом.
Я узнал, что Ее Величество королева Виктория просила Эмму Кальве приехать в Виндзор и спеть ей «Наваррку», и мне сообщили, что она исполняла в салоне Ее Величества одну из самых живописных (то есть, самых простых) сцен. Баррикаду, служившую ей фоном, сложили из большого количества подушек и перин. Эта деталь показалась мне, дети мои, достаточно забавной, дабы рассказать вам о ней.
Говорил ли я уже о том, что в мае, перед премьерой «Наваррки» в Лондоне (20 июня 1894) Опера-Комик поставила у себя «Портрет Манон», чудесную одноактную оперу Жоржа Боне, которую великолепно исполнили Фюжер, Гриво и мадемуазель Лене? В ней было перепето множество фраз из «Манон». Сам сюжет предполагал это, поскольку речь в нем шла о де Грие в сорокалетием возрасте, вспоминающем Манон, умершую задолго до этого.
Между тем я возвратился в Байрейт. Там я собирался аплодировать постановке «Нюрнбергских мейстерзингеров». Вагнера не было здесь уже давно, но его могучий дух витал над этими представлениями. Я вспоминаю о нем, прогуливаясь по садам, окружающим театр в Байрейте, где познакомился с ним в 1861 году. Десять дней я жил в комнатке рядом с ним в замке Плесси-Тревиз, принадлежавшем знаменитому тенору Гюставу Роже. Роже знал немецкий и предложил перевести «Тангейзера» на французский язык. Рихард Вагнер приехал и поселился у него, дабы привести французский текст в соответствие с музыкой. Вспоминаю я и о том, как энергично он исполнял на фортепиано отрывки из этого шедевра, напрасно не признанного тогда, а теперь приводящего в восхищение весь мир.
Анри Кэн, сопровождавший нас в Лондон, как-то пришел ко мне в отель «Кавендиш» на Джермин стрит, где я поселился. Мы беседовали много часов, рассуждая о том, над какими сюжетами мне стоило бы поработать в будущем. В конце концов мы сошлись на волшебной сказке «Золушка».
Я возвратился к жене в Пон-де-л’Арш, в наш новый летний дом, где я собирался работать. Наше жилище было весьма интересным, оно действительно обладало исторической ценностью. Массивная дверь на огромных петлях вела к маленькому старинному особняку с террасой, откуда распахивался вид на долины Сены и Анделя. Это была уже прекрасная Нормандия, чьи чудесные веселые долины и богатые пастбища, уходившие к горизонту, насколько хватало глаз, являли собой великолепное зрелище.
В этом особняке жила герцогиня де Лонгвиль, героиня Фронды, он стал прибежищем ее любви. Обольстительная герцогиня с нежным голосом, сдержанная в жестах, с выразительным лицом и дивно мелодичным голосом, которые позволили одному писателю-янсенисту, ее современнику, утверждать, что она «лучшая в мире актриса» — эта дама, прелестнейшая из всех, укрыла здесь свое обаяние и редкостную красоту. Полагаю, что тут нет преувеличения, ибо Виктор Кузен, ставший ее «посмертным возлюбленным» (наряду с герцогом Колиньи, Марсильяком, герцогом де Ларошфуко и великим Тюренном; невозможно было оказаться в лучшей компании!) — этот знаменитый и весьма свободно мыслящий философ посвятил ей несомненно восхитительное по стилю произведение, которое в то же время считается самым полным собранием современных знаний.
Урожденная Бурбон-Конде, дочь принца Орлеанского, она по праву украсила белыми лилиями замковые камни сводов небольшого замка. Здесь была просторная белая гостиная, с деревянными панелями и немногочисленной скульптурой, свет падал в нее из трех окон, выходивших на террасу. Это был прекрасно сохранившийся образец архитектуры XVII столетия. Комнату, где я работал, и где нас восхищал камин в чистейшем стиле Людовика XIV, тоже освещали три окна. В Руане я нашел большой стол, принадлежавший той же эпохе. Он казался мне весьма подходящим, чтобы разложить здесь листы оркестровой партитуры.
