Здесь, в Пон-де-л’Арш, я получил известие о смерти мадам Карвальо. Ее уход погрузил в глубокую скорбь театральное и оперное искусство, ибо она за долгие годы в нем стала талантливым наставником. Здесь я принимал своего директора Леона Карвальо, которого эта смерть тяжело поразила. Он был крайне удручен этой утратой, словно погас свет, чей отблеск так ярко лежал и на его имени.
Карвальо просил меня завершить партитуру «Маркитантки», над которой трудился Бенжамин Годар, однако состояние его здоровья заставляло опасаться, что он не сможет довести работу до конца. Я решительно отказался. Я был знаком с Бенжамином Годаром, знал силу его духа, богатство и живость воображения. И предложил Карвальо промолчать о посещении и позволить Годару закончить свое произведение.
Тот день завершился забавным происшествием. Я послал разыскать в округе достаточно большой экипаж, чтобы отвезти моих гостей на вокзал. В назначенный час к моим дверям подъехало открытое ландо, по меньшей мере на шестнадцати рессорах, обитое голубым атласом, куда поднимались по трехступенчатой подножке, которую складывали, как только задергивался полог. Запряжено оно было двумя белыми тощими лошадями, настоящими Росинантами. Гости тотчас же узнали одну из тех доисторических повозок, какие некогда можно было встретить в Булонском лесу, когда их владелицы выезжали на прогулку. Злые языки находили их до того смешными, что давали им разные прозвания, о коих мне приличнее будет умолчать. Скажу только, что заимствованы они были из зоологического словаря.
Никогда еще улицы тихого и спокойного городка не оглашались такими взрывами хохота. Они не утихали до самого вокзала, да и тогда не уверен, что сразу же прекратились.
Карвальо решил поставить «Наваррку» в Париже, в Опера-Комик, работа началась в мае 1895 года.
Я отправился дописывать «Золушку» в Ниццу, в Шведский дом. Его хозяева, месье и мадам Рубион, нещадно нас баловали и были с нами очень любезны. Через десять дней после прибытия в Ниццу я уехал в Милан, дабы дать указания артистам блистательного театра «Ла Скала», где репетировали «Наваррку». Главную роль исполняла известная и всеми в Италии любимая Лизон Франден[26].
Так как я знал, что Верди находится в Генуе, то воспользовался проездом через этот город по дороге в Милан, дабы нанести ему визит. Проходя через первый этаж античного палаццо Дориа, где он жил, я различил его блистательное имя на дощечке, прибитой над дверью в сумрачной прихожей, имя, заключавшее в себе столько воспоминаний о восторгах и славе!
Дверь открыл он сам. Я застыл в растерянности. Но его открытость, благожелательность, спокойное благородство — свойства натуры, рожденные масштабом его личности — способствовали быстрому нашему сближению. Я провел в его обществе неизъяснимо прекрасные минуты, запросто болтая с ним в спальне, а затем на террасе гостиной, откуда открывался вид на генуэзский порт и дальше — на море, до самого горизонта. На миг мне показалось, будто передо мной один из Дориа, показывающий мне свои победоносные флотилии. Уходя, я сообщил ему, что счастливым поводом к моему визиту послужило пребывание в Италии. Так как мне нужно было взять чемодан, стоявший в темном углу приемной с золочеными креслами в итальянском стиле восемнадцатого века, я сказал ему, что в моем багаже лежат рукописи, с которыми я никогда не расстаюсь в путешествиях. Верди быстро схватил мой чемодан и заметил, что сам поступает точно так же, не желая прекращать работу во время поездок. Как же я желал, чтобы при мне были его сочинения, а не мои! Маэстро проводил меня до самого экипажа, через сады, окружавшие его царственное жилище.
Когда в феврале я вернулся в Париж, то с волнением узнал, что мой учитель Амбруаз Тома опасно болен. Несмотря на испытываемые страдания, он, не обращая внимания на холод, явился на фестиваль, проходивший в Опере, где играли величественный и мрачный пролог к «Франческе да Римини». Прелюдию встретили аплодисментами, вызывали Амбруаза Тома. Учителя этот прием потряс, ибо он хорошо помнил, сколь холодно приняли некогда в Опере его прекрасное произведение. По выходе из театра Амбруаз Тома возвратился к себе, в квартиру при консерватории, и лег спать. Подняться ему было уже не суждено.
В тот день небо было чистым, безоблачным, солнце мягко сияло и, проникая в комнату дорогого моего наставника, норовило приласкать лучами полог его смертного ложа. Последними своими словами он приветствовал этот праздник природы, пожелавшей еще раз ему улыбнуться. «Умереть в такую прекрасную погоду…» — проговорил он, и настал конец.
