В час вечерни мы прогуливались рядом с почтенной старой церковью. Издалека до нас доносились звуки стоявшей в ней маленькой фисгармонии. Мне пришла в голову сумасшедшая мысль. «А что, — сказал я, — если я предложу вам, дорогой друг, нечто, что трудно сделать в этом святом месте… Однако можно было бы попытаться. Что если бы мы вошли в церковь в тот момент, когда она опустеет и свечи в ней погасят, и я сыграл бы вам на этом маленьком органе отрывки из нашего «Жонглера Богоматери»? Не был бы это момент божественного откровения, память о котором навеки осталась бы с нами?»
И мы продолжили прогулку. Тень разросшихся деревьев заботливо укрывала дорожки и тропки от палящих солнечных лучей. А на следующий день (печальный день!) мы расстались.
В течение осени и последовавшей за ней зимы, равно как и весной следующего года никто не предлагал мне ставить оперу. Визит, столь же неожиданный, сколь и тайно желанный, последовал тогда, когда я менее всего о нем думал. Ко мне пришел господин Рауль Гансбург. Я люблю вспоминать на этих страницах о нем, прекрасном друге, личном моем директоре, музыканте, чьи сочинения пользовались неизменным успехом в театре.
Рауль Гансбург принес мне известие о том, что Его светлость принц Монако, по его совету, просит меня написать оперу для постановки в театре Монте-Карло. «Жонглер Богоматери» был готов. Я предложил его к постановке. Было решено, что Его светлость соблаговолит приехать в Париж лично на прослушивание пьесы. Прослушивание это на самом деле состоялось в прекрасном, изящно обставленном доме моего издателя Анри Эжеля на авеню Буа-де-Булонь. Принца оно полностью удовлетворило. Он соизволил множество раз подтвердить свое благоволение. Произведение начали разучивать, а последние его репетиции прошли в Париже под руководством Рауля Гансбурга.
В январе 1902 года мы с мадам Массне покинули Париж и прибыли во дворец Монако. Его светлость любезно предложил нам погостить там. Как же отличалась эта жизнь от той, что мы оставили позади! Мы уехали из холодного, засыпанного снегом Парижа, и уже через несколько часов нас окружала совсем иная атмосфера. Это был Юг, прекрасный Прованс! Лазурный берег заявлял о себе. Это был настоящий рай! А для меня еще и Восток почти у самых стен Парижа!
Мечта ожила. Стоит ли рассказывать, сколько прелести было в тех днях, проведенных словно во сне в дантовском раю, на фоне чудесных декораций, в роскошном, блистательном дворце, утонувшем в тропической зелени? Дворец этот, чьи генуэзские башни напоминали о пятнадцатом столетии, являл взгляду невероятное богатство интерьеров, заставлял восхищаться собой с первых шагов. Отправляясь расписывать Фонтенбло, Приматиччо на пути из Италии не преминул остановиться в этой небольшой усадьбе, принадлежавшей знаменитому семейству Гримальди. Прекрасные плафоны, разноцветный мрамор, живопись, которую пощадило время — все придавало этому чарующему жилищу живой блеск и величавую красоту. Но тонкое обхождение, искренняя доброта и неизменная вежливость вельможных хозяев, принимавших нас, трогали душу более, чем то, что ласкало лишь глаз.
Премьера «Жонглера Богоматери» в театре Монте-Карло состоялась во вторник, 18 февраля 1902 года. Главные роли исполняли блистательные певцы: Рено из Гранд-Опера и Марешаль из Опера-Комик. Успех премьеры подтверждало то, что спектакль играли по четыре раза подряд в течение целого сезона.
Два года спустя мой дорогой директор Альбер Карре впервые представил «Жонглера Богоматери» в Опера-Комик в следующем превосходном составе: Люсьен Фюжер, Марешаль, он сам и Аллар. «Жонглер Богоматери» долго шел в Париже, выдержав более сотни представлений, и сейчас, когда я пишу эти строки, он уже много лет входит в репертуар крупнейших американских театров.
Интересно отметить, что в «Метрополитен-хаус» роль Жонглера исполняла Мэри Гарден, великолепная певица, которой в Париже восхищались так же, как в Штатах. Я испытывал смятение при мысли о том, как сей монах после спектакля скидывает рясу, чтобы сменить ее на элегантное платье с улицы де ла Пэ. Но все же склоняю голову перед успехом артистки и аплодирую ей.
Поскольку эта работа еще ожидала своего часа, а Карвальо предложил мне создать музыку к пьесе, что с успехом шла на сцене Французского театра — «Гризельде» Эжена Морана и Армана Сильвестра, я урывками писал партитуру к ней во время поездок по Югу и на мыс Антиб. Ах, этот отель в Антибе! Неповторимые, ни на что не похожие дни! Это был старинный особняк, построенный Вильмесаном, столь метко и счастливо окрестившим его «Виллой Солнца», тем самым Вильмесаном, которому журналисты прочили нищету и дряхлость.
Вообразите себе, дети мои, большую виллу с белыми стенами, на которые южное солнце бросало свой красноватый отблеск, окруженную эвкалиптами, миртами и лаврами.
Тенистые аллеи, напоенные их ароматами, сбегали к морю, к тому самому морю, что гнало прозрачные волны от Лазурного берега и Ривьеры вдоль изрезанных берегов Италии до самой Эллады, словно желая передать на их лазурных гребнях привет фокейским городам.
