Еще одна находка Гансбурга касалась пятого акта. Актер в сцене смерти героя должен был естественным образом скончаться лежа на земле. Гансбург в порыве гениального озарения воскликнул: «Рыцарь должен умирать стоя!» И наш Дон Кихот, Шаляпин, прислонился к высокому дереву и так отдал свою чистую влюбленную душу.
Весной 1910 года мое здоровье несколько расшаталось.
«Рим» уже давно напечатали — готовый материал, «Панург» был закончен, и я, что редко бывало, почувствовал настоятельную потребность отдохнуть несколько месяцев.
Совершенно ничего не делать, ничем не заниматься, предаваясь «сладостному ничегонеделанию» (dolce far ni-ente, ит.), было для меня невозможно. Я думал и придумал себе занятие, которое не могло утомить ни ум, ни сердце.
Я уже говорил вам, дети мои, что в мае 1891 года, когда исчез господин Артман, я доверил одному из друзей партитуры «Вертера» и «Амадиса». Сейчас я буду рассказывать только об «Амадисе». Я разыскал этого друга, который открыл сейф не только ради того, чтобы достать банковские билеты, но и дабы извлечь из него семьсот страниц, составлявших партитуру «Амадиса» (черновик для оркестра), написанную в конце 1889 и в 1890 годах. Итак, эта опера ждала своего часа двадцать один год!
Амадис! Какой прекрасный сюжет! И сколь новый! Каким поэтичным был этот «рыцарь лилий», образец верного и почтительного возлюбленного! Как очаровательны казались его приключения! Как заманчиво, наконец, было возродить тип доблестного средневекового рыцаря, утонченного, благородного и отважного!
Итак, я извлек его из сундука, оставив там один квартет и два мужских хора. «Амадису» предстояло стать моей летней работой. Я начал делать копию в Париже, а заканчивать ее отправился в Эгревиль.
Несмотря на легкость работы, представлявшейся мне столь спокойной и размеренной, я чувствовал себя очень плохо и говорил себе, что в подобном удручающем состоянии здоровья лучше было бы отказаться от сочинительства.
Я поехал в Париж, чтобы посоветоваться с врачом. Он выслушал меня, и не счел нужным скрывать то, что увидел: «Вы очень больны!» «Не может быть! — вырвалось у меня. — Я еще писал, когда вы сюда вошли!» «Вы больны очень серьезно!» — настаивал он.
На следующее утро врач вместе с хирургом заставили меня покинуть так любимую мной комнату, оставить милый домашний очаг. Машина скорой помощи увезла меня в больницу на улице де Лашез. Это утешило меня: я не покидал своего квартала. Зарегистрироваться там мне пришлось под чужим именем, врачи всячески, впрочем очень любезно, старались уберечь меня от неизбежных в таких случаях расспросов.
Кровать, на которую меня уложили с замечательной предупредительностью, поставили в лучшей комнате здания — салоне Боргезе, что чрезвычайно меня тронуло. Профессор Пьер Дюваль и доктора Ришардьер и Лафит окружили меня глубочайшей заботой. Здесь я пребывал в покое и тишине, которые ценил сполна. Близкие навещали меня всякий раз, как им это разрешали. Моя жена, обеспокоенная случившимся, приехала из Эгревиля и трогательно обо мне заботилась. Я встал на ноги буквально за несколько дней.
Вынужденный покой, в коем пребывало мое тело, не помешал работать уму. Я не ожидал, что именно в этом состоянии мне представится удачная возможность заняться сочинением речи, которую предстояло произнести как президенту Института и Академии изящных искусств (в том году мне выпало на долю двойное президентство). Обложенный льдом в своей постели, я также отправил указания насчет будущих декораций к «Дон Кихоту».
Наконец я возвратился к себе!
Вновь увидеть свое жилище, мебель, книги, которые так любил перелистывать, — вещи, ласкающие взгляд, навевающие дорогие сердцу воспоминания, и такие привычные. Быть рядом с близкими, с теми, кто окружает тебя нежным вниманием. Ах, какая это радость! Она вызвала у меня сильный приступ рыданий.
Еще страдая от слабости, я прогуливался, опираясь на руки нежного моего брата генерала и одного из лучших друзей — и был несказанно счастлив в эти минуты. Как сладостно проходило мое выздоровление в тени аллей Люксембургского сада, под жизнерадостный детский смех — свидетельство забав ребятни и пение птиц, весело прыгавших с ветки на ветку, счастливых тем, что они живут в этом чудесном парковом королевстве!
Эгревиль, заброшенный в то время, когда будущее представлялось мне столь сомнительным, вернулся к прежней жизни, когда моя горячо любимая супруга, успокоившись насчет моей участи, вновь приехала туда.
Так печально закончилось лето, а осень принесла с собой два публичных выступления в Институте и Академии изящных искусств и репетиции «Дон Кихота».
