Викторьен Сарду услышал однажды, как в похоронном кортеже один из братьев Лионне с сокрушенным видом сообщил соседу по процессии о здоровье их общего друга: «Мне кажется, он будет следующим!» Эти слова привлекли внимание Сарду, и он воскликнул, указывая на братьев: «Они не только ходят на похороны, но и анонсируют их!»
Возвратившись летом 1902 года из Парижа, я поселился в Эгревиле.
Среди захваченных с собой книг и брошюр я обнаружил «Побежденный Рим» Александра Пароди. Эта замечательная трагедия попала ко мне в 1876 году, когда она с ошеломляющим успехом впервые шла в Комеди-Франсез.
Еще молодые в то время Сара Бернар и Муне-Сюлли сыграли две самые потрясающие сцены во всем действии: Сара Бернар — в роли слепой бабки Постумии, а Муне-Сюлли — в образе галльского раба Вестапора. Сара, будучи в расцвете сияющей красоты, представила старуху как истинная артистка, сумев, как ей было дано, отрешиться от себя, подчинить суровым требованиям искусства непреодолимое очарование изящества.
То же самое случилось тридцать пять лет спустя в Опере, о чем я скажу в свое время.
В памяти встают огромные окна и просторные двери, через которые в мою комнату в Эгревиле вливался дневной свет. В его сиянии я читал после обеда книжку «Побежденный Рим». И не мог оторваться, так она меня захватила. И нужно было, чтобы чтение мое прервалось лишь, как сказано у великого Корнеля, «при свете звезд, во мраке молчаливом»[31].
Следует ли говорить, что после этого я не мог удержаться и сразу же принялся за работу, написав за несколько дней всю сцену с Постумией из 4 действия? Вы можете, конечно, сказать, что я работал наугад, не распределив должным образом эпизоды согласно требованиям лирической оперы. Однако у меня уже было название — «Рим».
Воодушевление, вызванное во мне этой работой, не помешало мне все же подумать о том, что в отсутствие Александра Пароди (он умер в 1901 году) необходимо получить разрешение его наследников. Я написал им, но послание мое осталось без ответа.
Этой помехой я был обязан неверному адресу. Впоследствии вдова великого трагика сказала мне, что запрос не достиг места назначения.
Пароди! Он был поистине «мужем честным, опытным в красноречии», как это понимали древние. Я сохранил чудесные воспоминания о наших прогулках по бульвару Батиньоль, где, как мне представлялось, он был у себя дома! Как красочно он рассказывал о жизни весталок — он прочел об этом у Овидия, преданного их историографа.
Я жадно вслушивался в его живописную речь, где с таким энтузиазмом описывалось прошлое. Как возмущало его все, что не возвышало чувства, не согласно было с благородной гордостью, с величественной простотой формы, и сколь же прекрасно было это негодование, чувствовалось, что оно заставляет его трепетать до глубины души. Казалось, его пожирает пламя, оставляя на лице отпечатки душевных мук! Я восхищался им и любил его. Мне все время кажется, что сотрудничество наше еще не кончилось, что мы возобновим его там, в таинственных пределах, куда все мы идем, но откуда не возвращаемся.
Удрученный молчанием, что последовало за моим письмом, я забросил было работу над «Римом», и тогда в моей жизни появился Катул Мендес и предложил написать пятиактную оперу «Ариадна» для Гранд Опера. Об этом я вам уже рассказывал.
Прошло еще пять лет, прежде чем в 1907 году мой друг Анри Кэн пришел спросить меня, не желаю ли я возобновить наше с ним соавторство. Посреди беседы он заметил, что мысли мои, кажется, заняты чем-то другим. Это была правда. Я поведал ему свои злоключения с «Римом».
Мое мечта воплотить это произведение передалась Анри Кэну, и через два дня он привез мне разрешение от наследников. Они подписали контракт, в котором значилось, что оперу следует написать и поставить в течение пяти лет. И сегодня я счастлив поблагодарить за это мадам Пароди, даму редких достоинств, и ее сыновей, один из которых занимает высокую должность в министерстве народного образования.
В феврале 1910 года, как я уже говорил вам, дети мои, я оказался в Монте-Карло, где проходили репетиции и состоялось первое представление «Дон Кихота». Жил я на квартире, которая мне так нравилась — в отеле принца Уэльского. Я всегда возвращался туда с радостью. И могло ли быть иначе?
Комната, где я работал, выходила на городской бульвар, из ее окон открывался незабываемый вид. Прямо передо мной зеленели апельсиновые, лимонные, оливковые деревья; на горизонте из лазурных вод моря вставала скала, а на ее вершине виднелся замок — античная вилла, перестроенная принцем Монако.
В этом тихом и мирном жилище (что необычно для гостиниц), несмотря на наплыв иностранцев, все способствовало работе. В свободные часы между репетициями я написал увертюру к «Риму», а увез с собой восемь сотен полностью завершенных рукописных страниц партитуры.
Второй месяц своего пребывания в Монте-Карло я провел во дворце Монако. Именно там я и завершил свое произведение, погрузившись в его волшебство, очарованный и плененный им.
