Рисунки под ногами продолжаю светиться и переливаться. Периодически прислушиваюсь к своим ощущениям — ничего не происходит. Холода не чувствую, по ступням растекается приятное тепло. Кажется, что стою в тазу с горячей водой.
— Правда, они мне подбирали определённую дозировку, — продолжаю рассказывать.
— Я бы целиковую поставил, — хмыкает Пилюлькин. — Хуже точно не будет. Если ты с половиной умудрился выжить, то и целиковую бы тоже пережил. А так ни бе, ни ме, ни ку-ка-реку. С таким же успехом можно было и без прививки тебя выходить. Ну, ничего, ладно, их решение, они врачи госпиталя, им виднее. Продолжай.
Замечаю некоторую обиду в голосе целителя. Особенно когда разговор заходит о лечении в госпитале. Видно, как он не до конца согласен со всем тем, что происходило. В принципе, когда врачи расходятся во мнениях — это нормально.
— А собственно, что продолжать, дальше-то там ничего интересного не происходило, — говорю как есть. — Когда бился в агонии, чётко чувствовал запахи. У меня изменилась магическая подпись, пришлось снимать её заново. Переоформляли личную зону. Что там ещё? В соседней комнате человек переродился, тоже из заражённых. Всего шесть процентов заражения, но этого хватило. Переродился и попытался напасть. Собственно, больше ничего интересного.
— Ну да, если не брать во внимание, какая именно у тебя была температура, сколько длилась агония, что тебе кололи во время приступа, кто тебя наблюдал и так по мелочи, — все с той же обидой перечисляет Пилюлькин. — Ладно, понятно всё с тобой. В карточке они особо ничего не написали. Сам запрошу.
А ведь и правда. По медицинским показателям Ариша не говорила мне ни слова. Все обставляла так, будто происходящее — норма. Просто нужно подождать и не возвращаться к тому. Интересный подход.
— Да, ладно, я же был почти в сознании, — стараюсь сказать несколько слов в защиту медсестры. — Всю агонию, по крайней мере, помню. Вырубился, только когда она прошла. Приступ длился около четырёх часов, плюс-минус. Таких случилось несколько подряд. После последнего, по словам медсестры, которая за мной ходила, я невысоко летал — полметра от кровати, но летал.
— Летал, говоришь? — впервые за время разговора удивляется целитель. — Тогда точно не огненный. Неожиданно. О, схема как раз закончила колбасить. Сейчас мы тебя проверим.
Вокруг меня по часовой стрелке закручивается хмарь-эфир. Больше ничего не происходит
— С шестью процентами? — с легким сарказмом переспрашивает целитель. — Ну ты скажешь тоже — ничего интересного. Только перерождение зараженного с шестью процентами вне прорывов считается невозможным. Вон, у меня пять, у Алекса — четыре, и мы годами не вылазим из мест прорыва. Неинтересно ему, — хмыкает. — Надо же! Похоже, придется в госпиталь наведаться. Кто у тебя целителем был?
— Да я его увидел всего один раз, и тот перед выпиской, Федором Ильичем назвался, — отвечаю и завороженно наблюдаю за развернувшимся действом.
Передо мной взлетают десятки различных структур: объёмных, плоских, разных цветов и оттенков. Крутятся вокруг меня и едва источают фиолетовый и тёмно-лиловый цвет. Цвет эфира, который пронизывает меня сверху донизу.
Целитель кивает и тут же уходит в себя.
— Так-так-так, посмотрим, посмотрим, — бормочет Пилюлькин. — Посмотрим, посмотрим. Ну… — говорит минут через пять. — Что могу тебе сказать, грустненько всё. Одевайся.
Отрываю ноги от рисунков на полу и направляюсь в сторону столика с моей одеждой. Привычный холод камней возвращается, но уже так не обжигает.
— В общем, парень, всё у тебя грустненько, — повторяет целитель, хотя я и с первого раза понял. — Вообще непонятно, с какого ляда тебя определили к нам в Академию. По силе ты очень даже середнячок, по развитию даже до середнячка не добираешься.
Натягиваю штаны, носки-гольфы и сапоги. Состояние слегка туманное. Думаю, сказывается проведенная проверка.
— По слиянию со стихией тоже как-то всё не очень. — по-доброму усмехается целитель. — Грустненько всё, одним словом. Говоришь, сжигал сараи? Тебе же это не приснилось? А то, знаешь, всякое бывает.
— Точно было, — подтверждаю, продолжая одеваться. — Месяца три назад, как раз после этого и вызвали имперского служащего.
— Ну слушай, не знаю… — с видимым сомнением говорит Пилюлькин. — Ты разве что свечку мог бы зажечь на выдохе или на эмоциях, но вот чтобы сжечь сарай… Всякое, конечно, может быть. Но с твоими показателями можно еще занавеску поджечь. Такое да, такое мог бы вытворить. Но такое частенько не только огненные маги делают.
Алекс слушает целителя также внимательно, как я. Скука в его взгляде уходит, появляется напряжение.
— Просто огонь — самое разрушительное, что могут придумать дети, — поясняет целитель. — Вот магия так и проявляется зачастую. То есть это непрямая характеристика именно огненного мага.
Видно, что Пилюлькин садится на свою любимую тему, потому что отвлекается от меня и начинает рассказывать некую общую картину.
