Перед возвращением в Каддагат дядя Джулиус ненадолго завернул в Сидней, пообещав быть дома на первой неделе сентября в компании Эверарда Грея. Этот молодой джентльмен всегда приезжал в Каддагат на Рождество, однако на сей раз, едва оправившись после болезни, он решил для разнообразия нагрянуть пораньше. Я была о нем наслышана и с любопытством ожидала встречи. Приемный сын моей бабушки, он осиротел со смертью родителей, аристократов-англичан, которые оставили его на попечение дальних родственников. Те оказались преступно неразборчивы в средствах. Откопав какую-то нестыковку в документах, понятную только стряпчим, они лишили его всей собственности и бросили на произвол судьбы – барахтаться или тонуть. Бабушка его отыскала, вырастила и отправила учиться. Из всех возможных профессий он выбрал юриспруденцию и теперь слыл наиболее перспективным молодым барристером Сиднея. Приемная мать гордилась им необычайно и любила его, как родного.
В оговоренный срок дядя Джулиус прислал телеграмму с инструкциями по найму двухместной коляски для встречи в Гул-Гуле.
К этому времени я уже оправилась и от гриппа, и от ожога, а поскольку приезд ожидался ближе к вечеру, меня сообразно такому случаю нарядили в торжественное вечернее платье и к тому же осчастливили созерцанием отражения в зеркале – впервые со дня моего появления в этом доме.
После обеда бабушка отправила меня за несколько миль с каким-то поручением; на полпути мне повстречался мистер Хоуден, который вызвался меня сопровождать. Куда бы я ни собралась после той встречи, он всякий раз увязывался следом, чем вызывал у меня досаду, потому как бабушка многократно и сурово наказывала мне не опускаться до преступного потакания мужским помыслам.
Между тем Фрэнк Хоуден сменил свою песню и теперь утверждал, будто моя внешность для него не играет роли, поскольку, красавица или нет, я самая шикарная девушка из всех ему известных. Это мнение подкреплялось тем фактом, что со мной можно поговорить о театре; помимо этого, во всей округе я оказалась единственной девушкой, а он достиг того ненасытного возраста, когда молодой мужчина должен выбрать для себя особу женского пола: хоть красавицу, хоть дурнушку, толстуху или худышку, перезрелую или молоденькую. Оттого что я стала объектом подростковых вожделений такого взрослого человека, меня охватывало гадливое отвращение.
Вернулись мы с Хоуденом под вечер, когда вдали уже показалась двухместная коляска, мчавшаяся с такой скоростью, будто в ней ехали за доктором – другой скорости дядя Джулиус не признавал.
Тетя Элен срочно отправила меня переодеваться, но к приезду путешественников я была готова лишь наполовину и не смогла выйти им навстречу. Дядя Джулиус поинтересовался, где, собственно, дочурка Люси, и тетя Элен заверила, что та появится, когда все будут одеты к ужину. Джентльмены опрокинули по рюмочке, дабы «слегка освежиться», как выразился дядя Джулиус, и пошли переодеваться, а тетя Элен вызвалась помочь мне с новыми туалетами.
– Ну вот, кто бы жаловался на свою внешность, – отметила она под конец этой церемонии. – Иди полюбуйся.
Впервые в жизни я облачилась в вечернее платье, как будто в честь важного события. В Каддагате мы наряжались по всей форме лишь в редчайших случаях. Я считаю, в наши дни вечернее платье представляет собой один из самых прелестных и самых дурацких пережитков. Ну разве это не идиотизм: рисковать своим здоровьем, обнажая на вечернем холоде руки и шею – важнейшие части тела, которые в течение дня скрыты под одеждой? Но вообще говоря, что может быть прекрасней, чем мягкая белая грудь, которая вздымается и опадает в уютном гнездышке из шелка и кружев? Любая женщина и сама делается более мягкой и женственной, когда на ней декольтированное платье. А сыщутся ли среди всего живого более приятные глазу линии, нежели контуры изящных плеч и рук? Кое-кто порицает вечерние платья – как нескромные и даже непристойные. Этим, наверное, грешат те, кому есть что скрывать – в смысле рук и грудной клетки, или же другие, не приученные к такому наряду, а потому отторгающие его за ненадобностью.
Тетя Элен повела меня в просторную старую гостиную, сейчас озаренную светом. На кронштейнах в каждом из четырех углов были закреплены массивные лампы, с потолка свисала люстра, а от крышки рояля во множестве отражались огни канделябров. Никогда еще я не видела здесь такого буйства света. С неделю, а то и дольше мы с тетушкой вечерами занимали эту комнату, но для освещения использовали одну-единственную свечу, поставленную на рояль. Для наших целей этого было достаточно. Тетя Элен мурлыкала нежным, печальным голосом разные красивые старинные песни – мои любимые, а я устраивалась на циновке у ее ног и читала… Хотя мелодии то и дело отвлекали меня от чтения, а чтение временами заглушало мелодии; впрочем, и в одно, и в другое неизменно вторгался странно меланхоличный плеск речушки под окнами, будто это ветер без устали преследовал и старался обогнать какое-то неудержимое, тщетное сожаление.
