На шинели расплывалось кровавое пятно. Прощупала пальцами артерию на его шее, всё ещё не веря, что ему не помочь. Кожа была ещё тёплой, но похоже, что немец прав. Я почувствовала горький ком в горле, глаза щипало от подступивших слёз. Если бы Вербински не провозился со мной, возможно остался бы жив. В голове сумбурно смешались мысли. Он только что расстреливал красноармейцев. Я должна его ненавидеть, как и тех, кто сейчас отсиживается в сарае, но как можно ненавидеть того, кто спас мне жизнь? И как принять то, что цена моего спасения — чьи-то жизни?
— Прости, — тихо прошептала я и осторожно надавила на его веки, опуская.
Солдаты отошли к пулемёту, не обращая больше на меня внимания. Сейчас их волновало, как выбраться отсюда живыми, а не чья-то смерть.
— Русских тварей слишком много, — услышала я за спиной. — Если не прибудет подкрепление, нам придётся отходить из этой проклятой деревни…
***
Два часа ночи, ну! Какого ж чёрта мне не спится? Глупый вопрос, на который я прекрасно знаю ответ. Невозможно спать, не имея чёткого плана действий на ближайшее будущее. Мозги скрипели и находить выход из тупика отказывались. Блин, что делать-то, а? Если подвести итоги последних недель, то картина выходит совсем уж гадостная. Немчиков погнали от Москвы подальше, как собственно и прописано в учебниках истории. Слава Богу, Штейнбреннер с остатками своей роты благополучно отвалился где-то в середине пути. Даже знать не хочу, куда их занесла нелёгкая. Наверное, в такую же задницу как и нас. После напряжённых недель, когда нам приходилось отступать буквально каждые два дня, наконец-то наступило относительное затишье. Ключевое слово «относительное». Мы теперь обретались в окопах где-то под Колязиным, и насколько я знала, Файгль со своими солдатами были примерно в таком же положении. Линия фронта всё ещё была где-то близко. До нас часто доносился вой зениток и гул самолётов. Разумеется, ни о каком наступлении пока не могло быть и речи. Немцы теперь сидели тише воды ниже травы, зарывшись в землю, как кроты.
А я пыталась приспособиться к новым реалиям войны. Если до этого мне казалось кошмаром жить в казарме, то сейчас я поняла, что это был ещё можно сказать приличный хостел по сравнению с убогой землянкой, в которой мы сейчас оказались. Невольно вспоминалась нетленка про Белоснежку и гномов. Хотя нет, даже у неё было получше с жилплощадью. Я много раз видела в военных фильмах эти землянки-бункеры, но в реале оказалось ещё хуже. Наспех вырытая холобуда, укреплённая деревяшками, грубо сколоченные двухъярусные нары-лежанки, печь-буржуйка, которая постоянно чадила, ибо окон сей архитектурный проект не предусматривал. Причём топили её через раз, чтобы не выдать своё месторасположение врагу. Про удобства я промолчу, это отдельная боль. Сортир примитивнее некуда, а о такой роскоши, как элементарная гигиена, можно было забыть. Я чувствовала, как медленно, но верно зарастаю грязью, и даже вспоминать не хотелось, к каким ухищрениям приходится прибегать, чтобы хотя немного привести себя в порядок.
А ведь были вещи куда хуже неприглядной бытовухи. Новая жизнь и так не баловала меня, но никогда ещё я не чувствовала такого беспросветного отчаяния. Меня колбасило от гремучей смеси безысходности и чувства вины. Ну что мне стоило быть чуть посмелее раньше? Ведь были подходящие моменты, чтобы убежать. Сейчас я это ясно видела, но я же, блин, хотела попасть в Москву, боялась тягот войны. А теперь получите и распишитесь — торчать мне в немецкой армии видимо ещё долго.
Я не знаю чёткой линии фронта. Если бежать наугад — пристрелят, не разбираясь. Свои же или немцы-побегушники, которых полно вокруг, неважно. Можно было, конечно, попробовать затеряться в одной из тех деревень, через которые мы проходили, отступая, но теперь я боялась уже не только немцев, но и своих. Меня запросто могли слить местные, и как отреагируют советские солдаты, я угадать не могла. Неужели мне отрезаны все пути к нормальной жизни? Увязнув по уши в своей депрессии, я едва замечала, что происходило вокруг.
Вроде как, парни тоже хандрили. Ещё бы, вместо торжественного марша по Красной площади получить такую плюху. Ну что, родимые, навоевались? А это только начало. Хотя какое уж тут злорадство? Вояки, блин. Все через одного с соплями по колено. Кох и Бартель довольно сильно обморозили пальцы. Фридхельм больше не выглядит солнечным мальчиком — вокруг глаз обозначились глубокие тени, линия губ стала жёстче. Вилли мрачно отсиживается по вечерам в углу, переваривая это поражение. Одно дело вести солдат в бой, когда исправно фурычит госпиталь, полевая кухня и в твоем распоряжении сколько угодно боеприпасов и техники. А теперь называется хлебнули экстрима по полной и неизвестно, как оно всё пойдёт дальше. Меня спросите, я вам расскажу, чем дело кончится. Хотя чем бы это им помогло? Уволиться из армии они не смогут, только дезертировать.
