Каспер пробежался по листку глазами и с сожалением посмотрел на товарища:
— Ошибки нет, — он сжал плечо окончательно поникшего Хайе. — Крепись, дружище.
Я поискала глазами Фридхельма и, заметив в его руках конверт, осторожно спросила:
— Твои родители не пострадали от обстрела?
— Мама пишет, что на этот раз всё обошлось. Отец же теперь важная партийная шишка. Как только объявили тревогу, их отвезли в особо комфортное убежище.
Вильгельм отложил недочитанное письмо и окинул взглядом своих подопечных.
— Я сочувствую всем, кто потерял близких, — сдержанно начал он. — И прошу вас проявить мужество. Мы должны держаться несмотря ни на что и собрать все силы для борьбы с врагом, который оказался сильнее, чем мы думали. Фюрер верит в нас, и мы не подведём свою страну.
Вот оно то, к чему я наверное никогда не привыкну. Я отошла в сторону не в силах больше притворяться фанатиком-патриотом. Ведь самое страшное, что они действительно верят в то, что творят правое дело. Снова зашевелились сомнения, правильное ли решение я приняла, оставаясь среди них. Вот странно… По большому счёту я ненавижу всех, кто причастен к этой войне. Всех, кроме вот этих чудиков. Что это? Лицемерие по системе двойных стандартов? Или я продолжаю мыслить по меркам своего времени, когда воспоминания о второй мировой поблекли, оставаясь всего лишь цифрами из учебников истории? Я тихонько вышла на улицу и наткнулась на Коха.
— Эй, ты чего?
Он что, плачет? Но ведь его родные живут в деревне, а их вроде никогда не бомбили.
— Мать пишет, что соседские дети подхватили корь, а наша Эльза частенько играла с ними, — его плечи мелко затряслись. — Доктор приехал слишком поздно…
— Иди сюда, — позабыв о недавних метаниях, я обняла его.
Никогда не умела найти нужных слов, чтобы утешить в таких случаях, да и что тут скажешь? Услышав, что кто-то вышел, Кох отодвинулся. Фридхельм правда ничего не сказал. Итак понятно, что мы не предаёмся внезапной страсти.
— Ты так ничего и не знаешь об отце? — осторожно спросил он, дождавшись, пока Кох зайдёт внутрь. — Может быть, всё-таки напишешь ему?
Я понимала, что он хотел сказать. В такие смутные времена семейные драмы отходят на второй план, а сердце очищается от мелких обид, когда понимаешь, что можешь в любой момент лишиться своих близких.
— Может быть и напишу.
Он просто не поймёт, если я заявлю, что не хочу ничего слышать о родном отце, или опять начнёт додумывать, что там да как. Я усмехнулась, подумав о своём настоящем папашке. Почему-то я уверена, что у него всё хорошо. Во всяком случае намного получше, чем сейчас у меня.
— Он должен тобой гордиться. Я не знаю вторую такую девушку, которая бы не расклеилась после того, сколько тебе пришлось пережить.
— Скажешь тоже. Не такая уж я смелая, как ты думаешь.
— Я думаю, ты гораздо сильнее, чем многие из нас, — тихо пробормотал он куда-то в мою макушку. — Большинство пришли на фронт, ослеплённые обещаниями каких-то благ или идеями. Ты же смотришь на войну другими глазами, а на это требуется куда больше мужества. Сражаться, не веря в победу.
— Фридхельм… — я повернулась, снова пытаясь рассмотреть в глубине его глаз нужный ответ. — Ты ведь тоже против этой войны…
— Тш-ш-ш, — его губы мягко скользнули по моей щеке, коснулись чувствительного участка за ухом. — И ты, и я выполним свой долг, — он прижал меня ещё ближе. — Можно не одобрять политику, но ведь мы не можем предать свою страну, тем более когда союзники всё больше объединяются против нас.
Меня обожгло новым прикосновением. Он ткнулся в мою шею, обнимая почти с болезненной нежностью. Я не могла ему сказать, что мне глубоко плевать на Германию и что я осталась только ради него. Сердце кольнуло холодным страхом. Я больше не видела того нежного мальчика-пацифиста, который в ужасе смотрел, как полицаи расстреливают невинных людей. Сейчас, допустим, в нём некстати проснулись патриотизм и чувство долга, но сможет ли он со временем не озлобиться, не стать одним из многих солдат, что равнодушно стреляют в любого, кто встаёт на пути?
