Впервые зима казалась мне бесконечной. Я-то всю жизнь прожила можно сказать на юге. У нас если пару раз за зиму выпал снег — это праздник, а рассекать в декабре в ветровке и кроссах нормальное явление. Здесь же на календаре вон уже март, а снег и не думает таять. Ну, разве что морозы чуток пошли на убыль. Не знаю, насколько хватит моего энтузиазма и неудержимого оптимизма, но пока держусь. Жили мы в нашем бункере по-прежнему «весело». Хайе умудрился попасть в лесу в старый, сто-пятьсот лет кем-то оставленный капкан. Благо этот мерзляк натягивал на себя все имеющиеся носки и портянки, иначе не отделался бы парой синяков. Лучшие друзья Бартель и Шнайдер разосрались из-за бабы. Ну, если это можно так назвать. Шнайдер оказывается таскал с собой фотку Марлен Дитрих, уж не знаю для каких таких целей. Дрочить на её светлый лик что ли? Так вот дружок-тихушник однажды спёр фотокарточку. Самое смешное, что Шнайдер кидался с обвинениями на всех кроме него. Надо было видеть его лицо, когда пропажа обнаружилась в вещах верного друга. Крейцер решил заново готовиться к поступлению в универ, а поскольку зубрить физику одному было скучно, он забадывал всех. То погоняй его по формулам, то помоги решить пару задач. Любителей физики особо не нашлось, и парни дружно попытались спихнуть репетиторские обязанности на меня.
— А чё я то? — Физика никогда не входила в число моих любимых предметов. — Попробуйте и вы слегка напрячь мозги, это полезно.
— Но ты же у нас умная, вон как в этих пузырьках разбираешься.
Железная, конечно, логика. А ничего, что физика и химия это как бы разные понятия?
— Так это не значит, что я из общества всезнаек.
— Так и скажи, что плохо училась в школе, — усмехнулся Крейцер.
На слабо хотите взять? А не выйдет, не поведусь я больше ни на чью провокацию.
— Да, плохо, — я согласно кивнула. — Зачем девушке забивать голову лишней чепухой?
Фридхельм едва заметно улыбнулся, как всегда, когда я усиленно начинала косить под дурочку.
— Я могу проверить тебя по учебнику, — всё-таки для бывшего ботана помочь — пусть и по нелюбимому предмету — святое дело.
Единственное, что меня сейчас тревожило, что Вилли частенько ушивался к гауптману. Причём возвращался с военного совета мрачный, задумчивый, ничего никому не объясняя. Чёрт, ну почему я так плохо помню историю? Сколько я ни напрягала память, этот временной кусок как провалился. С другой стороны, если ты не историк-любитель, невозможно помнить дату и ход каждой битвы за столько-то лет войны.
— Парни, у нас пополнение, — в одно далеко не прекрасное утро объявил Кребс, представляя парочку ошалелых с непривычки новобранцев.
Я скептически скользнула взглядом по двум юным мордашкам и мысленно зашипела как кошка. «Моих» оболтусов я ещё терпеть могу, но больше не хочу ни с кем сближаться. По этой же причине я никогда не запоминала ни лиц, ни имён солдат из роты Файгля в те редкие моменты, когда мы как-то пересекались.
Предчувствия меня не обманули. Один ещё вроде ничего. На вид безобидный мальчишка, щупленький, рыжий. В глазах правда горит фанатичный огонёк патриотического энтузиазма, но они же все через одного повёрнутые на своём фюрере. Ничего, война обтесает, если конечно он продержится хотя бы пару боев. А вот другой мне нравился куда меньше. Чуть постарше товарища и держится увереннее, а точнее так, словно до армии был столичным мажором. Сразу же начал кичиться тем, что вступил в партию, умничать, мол парни сражались недостаточно хорошо, раз не смогли взять Москву. У-у-у, мальчик, друзей ты здесь с таким подходом явно не найдёшь.
— А наш фюрер не курит, — осуждающе заявил этот упырёныш, глядя, как мы дружно дымим, заодно греясь на солнышке.
— Откуда ты такой умный взялся? — скривился Каспер, сверля его неприязненным взглядом.
— Я просто напомнил о его отношении к вредным привычкам, — невинно продолжал троллить Хольман.
— Фюрер разве издал указ, запрещающий курить или употреблять спиртное? — не выдержав, влезла я, наслаждаясь растерянностью в его глазёнках.
— А девушки вообще не должны курить, — выдал немчонок с умным видом.
— Да ты что?
Нет, мне однозначно не нравятся эти «мальчики-зайчики». Хольман завёл нехорошую привычку цепляться ко мне с каверзными вопросами.
— Я вот всё думаю… Девушка на фронте — это странно. Как так получилось?
— Так и получилось. Я пришла сюда добровольцем, — раздражённо ответила я.
— Говорят, русский очень сложный язык, — прищурился он. — Интересно, почему ты решила его учить?
Так тебе всё и расскажи! Но если хоть что-то не ответить, такая въедливая зараза почует неладное и начнёт под меня копать.
— У меня была гувернантка из России, — как можно непринуждённее ответила я.
