— Зато вы настоящие солдафоны. Идёте, куда скажут, и ни о чём не думаете, — огрызнулся мальчишка.
— Что тут за дискуссия? — прикрикнул Кребс. — Готовьтесь к отбою, уже поздно.
Улучив момент, я подошёл к нему. Вряд ли конечно он отпустит в увольнительную, но попытаться же можно.
— Разрешите мне поговорить с герром гауптманом.
— Это бесполезно, Винтер. Сейчас никому не дают отпуск.
— Но может быть я могу разок подменить водителя, который отвозит раненых?
— Как ты себе это представляешь? — хмыкнул Кребс. — Ранеными должны заниматься санитары. Никто не перебросит для этого бойца с передовой.
Чёртовы правила, из-за которых я не могу навестить собственного брата в больнице. Кребс, смягчившись, добавил:
— Не делай глупостей, я посмотрю, что можно сделать.
Что ж, туманное обещание — уже кое-что. На душе стало чуть спокойнее.
— Интересно, как там наша малышка? — вздохнул Кох, устраиваясь на скрипучей койке.
— Я так полагаю, неплохо, — усмехнулся Шнайдер.
— Неплохо? — взвился Каспер. — Да она чудом не убилась, свалившись в могилу. И наш лейтенант тоже.
— Ну так зато они теперь могут балдеть в больничке, — не унимался Шнайдер. — Что плохого? Спи да ешь целыми днями.
— Как она вообще там оказалась? — недоумённо спросил Крейцер. — Не могла пересидеть обстрел в подвале?
— Я слышал, русские не пустили её в убежище. Это правда, Винтер?
— Да, — я коротко кивнул.
— Надо было пристрелить эту сволочь, — Шнайдер бросил на меня презрительный взгляд. — Но ты же у нас хлюпик.
— А ты, я смотрю, уже дошёл до того, чтобы без колебаний расстреливать гражданских?
Я давно уже не боюсь нарваться на драку с ним. Может, я и не чемпион по боксу, но врезать как надо смогу.
— Да если бы моя девчонка пострадала из-за этих тварей, мне было бы наплевать на приказы. Кто бы там хватился в суматохе жива та баба или нет?
Я не стал слушать дальше и вышел во двор. Нельзя сказать, что он совсем уж неправ. Даже сейчас не могу спокойно вспоминать, как бежал к избе, надеясь, что не обнаружу вместо неё пепелище, и как посмотрела на меня та женщина, когда сказала, что Эрин не возвращалась. Если бы я знал, что она не пустила её в подвал… Я действительно смог бы хладнокровно застрелить её? Сейчас уже не уверен. Отказываться от своих принципов тяжело. За эти месяцы я смирился, что должен следовать своему долгу. Я по-прежнему считаю, что не стоило развязывать войну с Союзом, но уже не стремлюсь сдаться и покончить со своими сомнениями одним махом. Мне есть для чего и для кого жить, я говорю себе это каждый раз, когда щёлкаю затвором винтовки, но всё же есть границы, которые переходить нельзя. Нельзя из-за личных счётов просто взять и застрелить человека, тем более гражданское лицо. Я отбросил в сторону недокуренную сигарету.
— Винтер, на твоём месте я бы позволил какому-нибудь «ивану» прострелить себе руку или ногу, — окликнул меня Каспер.
Я лишь усмехнулся. Тоже об этом думал, но играть в русскую рулетку слишком рискованно.
— Ну хотя бы нажрись какой-нибудь дряни, глядишь, и отправят в госпиталь.
Я решил, пока есть время, сложить вещи Эрин. Кох нашёл её ранец и конечно собрал всё, что из него выпало, но второпях. Нехорошо, если Рени увидит, что её вещи кое-как запихнуты одним комом. Я вытряхнул содержимое ранца на постель и стал аккуратно складывать. Как же я соскучился. Вроде понимаю, что в госпитале безопасно и она там не одна, есть же Чарли, Вильгельм, но внутри всё сжималось от тоски. Последний бой показал, насколько хрупко наше счастье. Я позволил эгоизму взять верх. Нужно было настоять, чтобы она перевелась хотя бы в госпиталь, но без её согласия Файгль этого не сделает. Она слишком хорошая переводчица. Что же нам делать, Рени?
Вещей было немного. Я помнил, она говорила, что её ограбили на вокзале. Когда я собирался на фронт, взял пусть немного дорогих сердцу вещей: книги, фотографии. А у неё нет ничего на память о доме. Что бы там она ни говорила, я видел, что она скучает, ведь все мы стремимся — особенно после тяжёлых испытаний — вернуться в тихую безопасную гавань. Под пальцами захрустели бумажные листы. Единственная, кому она писала, это Чарли. Копаться в конвертах я не собирался, но один листок плавно спикировал мне прямо под ноги. Это явно не письмо Чарли. Больше похоже на стихи. Рени конечно много читала, но я никогда не замечал за ней склонности к поэзии и не видел, что бы она просиживала с блокнотом как я, выписывая понравившиеся цитаты. Читать не очень разборчивый почерк, да ещё и на русском было сложновато, тем более уловить в переводе рифмы.
Мы летим прям к смерти, от рождения сиюминутно.
То, что мы называем веками, для него лишь короткое утро.
Я открываю окна, пусть греет свет в моём доме.
Дай сил принять уготованное, принять это в полном объёме.
Не вернётся былое, не вернется то, что нас сделало ближе.
Не вернутся герои из детства и вдохновение прочитанных книжек.
Прошлое будто болото, задержишься и оно тебя травит.
Утри слёзы, и дальше в путь, всё это там и оставив.
Мы можем быть живы только сейчас.
Никто не надышится про запас.
Игра в перегонки, замешкался — остыл.
