Каждый раз видя его улыбку в тридцать три зуба, я мысленно желала ему подавиться этими самыми зубами, которые предварительно желательно бы выбить. Я настраивала себя, что просто посижу в этом чёртовом сарае и уйду. Никто ведь не проверит, говорила я с этой девушкой или нет. Но я оказалась абсолютно не готовой к такому… Едва переступив порог, я чуть не задохнулась от душной вони прелого сена, навоза, рвоты и даже не хочу знать чего ещё. Бросив взгляд на скорчившуюся на охапке соломы фигуру, я едва не заорала. Конечно я уже видела достаточно жести, но это было слишком даже для моих крепких нервов. На лице девушки были не просто пара фингалов и ссадин. Губы разбиты просто в кашу, один глаз по-моему выбит, на месте правого уха кровила свежая корочка раны. Не выдержав, я выскочила обратно и привалилась к стене, пытаясь справиться с дурнотой. Было тошно и физически и морально, а тут ещё этот гад навис коршуном.
— Эрин?
— Простите, но я… не смогу…
Мне было плевать на насмешливые взгляды его ублюдочных солдат да и на него собственно тоже. Может, попытаться для наглядности отъехать в обморок?
— Не разочаровывайте меня. Я понимаю, это зрелище неприятно для молодой девушки, но вы на войне не первый месяц. Вы видели достаточно увечий и ранений, чтобы сейчас не падать в обморок словно кисейная барышня. Каждый из нас делает всё, чтобы приблизить победу фюрера, и неужели вы настолько малодушны, что не выполните свой долг?
Я прислушалась к внутреннему голосу. В последнее время конечно он мне ничего кроме: «Ну ёб-твою-мать» — не говорит, но если серьёзно, я прекрасно понимала, что надо брать жопу в руки, отыграть раскаяние и сделать, что он хочет.
— Подумайте над тем, что я сказал, — чуть мягче добавил он. — И в любом случае не советую вам повторять в дальнейшем подобные истерики.
Кое-как я дотопала до штаба и задержалась во дворе. Выкурила две сигареты, так и не решаясь зайти внутрь.
— Так и будешь стоять до вечера? — добродушно улыбнулся Конрад.
— Уже слышал?
Тут наверное каждый слышал. Штейнбреннер конечно не орал на всю округу, но новости распространяются быстро, особенно сплетни.
— Слышал, — я приготовилась к тому, что мне прочитают очередную мораль, мол нужно делать, что говорит командир, и поменьше думать. — Я всё понимаю. Идёт война, но должен же быть предел жестокости, — глупо конечно ждать сочувствия, может, он отчасти и понимает меня, но вряд ли скажет что-то новое.
Конрад пристально посмотрел на меня, и я только сейчас заметила, что не такой уж он и мальчишка. Во всяком случае явно постарше Фридхельма.
— Нас учили «моя честь называется верность». Когда я пришёл в академию, это казалось простым и ясным, мы — будущее Германии и сделаем всё для её процветания. Мальчишки, гордые тем, что они избранные великим фюрером. Нас готовили стать лучшими, и мы готовы были сражаться с врагами. Хоть здесь, хоть во Франции или африканской пустыне. Но не все оказались готовы стрелять в беззащитных людей. Однажды нас отправили в лес выловить сбежавших пленных из лагеря. Это были всего лишь безоружные мальчишки, немногим старше нас самих. Тогда многие растерялись и не смогли их расстрелять. Можно сказать, первое боевое задание наш корпус провалил, — Конрад смущённо улыбнулся. — Досталось конечно всем, но только один из нас взял смелость открыто заявить, что отказывается подчиняться таким чудовищным приказам. Я часто думал, что Альберт скорее всего попал в Академию не по своему желанию. Его отец был генералом и хотел, чтобы и сын пошёл по его стопам. Он был умным, благородным, честным… Слишком честным.
— И что стало с этим бунтарём?
— Отец собирался сослать его в самый захудалый полк, чтобы он понял, что такое подчиняться приказам и выбросил дурь из головы, а он… В тот день нашим наказанием стало проплыть сто метров подо льдом, — встретив мой мягко говоря охреневший взгляд, Конрад пояснил: — Разумеется наш физкультурник держал всё под контролем, и у нас была верёвка, натянутая между прорубями для подстраховки. Альберт… сознательно отпустил её. Мы стояли и ничего не могли сделать. Его друг нырнул, надеясь вытащить его, но течение было сильное, он быстро ушёл на глубину.
Жуть какая, всегда подозревала, что этих эсэсманов растили как зверёнышей в питомнике, но а мораль сей байки в чём? Не просто же так он тут откровенничает.
— Я много думал после этого. Как сохранить и честь, и верность… Получается не очень, согласна? Или ты хранишь верность своей стране, семье и делаешь то, что от тебя ждут, или пытаешься сохранить свою честь, но становишься при этом предателем в глазах остальных.
Да уж, хреновый выбор. Но по-моему, он всё для себя решил, вон, исправно выполняет приказы своего командира, пусть и не одобряет пыток.
— А можно хранить верность прежде всего себе. Пусть всё, что ты порой можешь для этого сделать — это милосердно избавить кого-то от мучений. Ты не можешь помешать её мучить, но ты можешь избавить её от пыток хотя бы на один вечер.
