Дверь скрипнула, и я удивлённо поднял глаза. Кого это принесло на ночь глядя? Эрин молча смерила меня взглядом и прошла к своему столу. Какая необходимость сейчас рыться в бумагах? А впрочем, пусть делает, что хочет.
— Будешь? — я помахал полупустой бутылкой.
— Думаешь, поможет? — не оборачиваясь, ответила она.
— На какое-то время… да, — усмехнулся я.
— Продолжай и дальше утешаться этим, — она торопливо просматривала какие-то бумаги. — Правда не знаю, что ты будешь делать, когда протрезвеешь.
Разговаривать с её спиной уже порядком надоело, и я резко отодвинул стул. Ох ты ж… Пожалуй, я погорячился, считая, что коньяк меня не берёт.
— Прежде чем винить меня, посмотри на себя.
— Что? — наконец-то она оторвалась от этих чёртовых бумажек.
— То, — я не собираюсь сейчас выслушивать от неё обвинения. — В том, что сегодня случилось, есть доля и твоей вины.
Я не знаю, почему мне так хотелось причинить ей боль. Возможно, из-за того, что она в очередной раз бросала мне в лицо никому не нужную сейчас правду.
— Если бы ты хорошо справлялась со своей работой, ты бы убедила их сдаться и выдать чёртовых партизан, так что…
— Замолчи! — я едва успел перехватить её ладонь, которая всё-таки прошлась по моей щеке в смазанном ударе. — Не я виновата в том, что они устроили!
Ну всё, это уже переходит все границы, тем более что Эрин и не думала успокаиваться. Мне достался ещё один удар, на этот раз в плечо.
— Я ничего не могу сделать, а ты позволил ему сжечь их!
Злость и неприкрытая боль в её глазах хлестали по нервам точно оголённый провод. Я чувствовал сейчас тоже самое — яростное отрицание своей вины. Можно сколько угодно говорить себе, что мы ничего не могли сделать, но бездействие делало нас молчаливыми соучастниками.
— Тш-ш-ш, — я перехватил её руки, чувствуя, как она дрожит как натянутая струна, и осторожно обнял её, не зная, как ещё прекратить эту истерику. — Ты действительно ни в чём не виновата…
— Тогда какого чёрта ты постоянно требуешь от меня издеваться над ними? — она ухитрилась толкнуть меня.
Выпитое спиртное наконец-то дало о себе знать. Я неловко оступился и, не удержав равновесие, грохнулся на пол, естественно, заодно утащив за собой и её.
— Да пусти ты меня, — сердито пробормотала Эрин.
Я негромко рассмеялся. Картина выходила ещё та — пьяный в стельку командир вольготно развалился на полу собственного штаба. Интересно, мы с Эрин когда-нибудь придём к нормальным отношениям? Я только перестал винить себя за тот поцелуй и вот пожалуйста, ещё «лучше». Почти драка.
— Мне правда нужно объяснять почему?
Она ведь прекрасно всё понимает, хоть и каждый раз винит меня в бездействии. В армии не бывает приказов, которые ты не хочешь или не можешь выполнить.
— Нет, — она тоже не спешила вставать, лишь немного отодвинулась.
— Мы следуем своему долгу, но нарушаем при этом общепринятые законы морали, — дико хотелось курить, но так лень подниматься. — Я больше не знаю, что из этого правильно…
Я не должен произносить вслух настолько личные мысли, свои сомнения, но почему-то это сейчас казалось правильным. Я не мог сказать это Фридхельму, ведь я должен быть для него примером. Сильным, не знающим сомнений, должен вести его за собой. Я знал, что никогда не расскажу об этом ни матери, ни Чарли. Материнское сердце нужно щадить, да и представить, что нежная Чарли узнает, как выглядит изнанка войны, было невозможно.
— Каждый сам приходит к пониманию выбора, — тихо ответила она. — У тебя свои причины подчиняться приказам, как и у меня, а это значит, до конца дней придётся жить со своими демонами в душе.
— Когда мы наконец победим, всё будет по-другому, — это единственная надежда, что всё происходит сейчас не зря, что жертвы, которые мы приносим, приведут к нужной цели.
Я всё-таки попытался достать сигареты, неловко перевернув при этом бутылку, а когда докурил, понял, что Эрин ушла. Я не спеша допил остатки коньяка, чувствуя, как наконец-то сознание заволакивает отупляющим дурманом.
— Пойдём, тебя не должны увидеть в таком виде, — Фридхельм настойчиво тормошил меня.
Я нехотя разлепил глаза и позволил себя увести. Он поддерживал меня за плечи и всё время смещался так, что я не видел его лица, а я хотел посмотреть в его глаза.
— Фридхельм…
— Вот так, заходи, — он закрыл дверь и подошёл к постели, убирая покрывало. — Ты столько выпил, что спать будешь крепко и без сновидений.
Да уж, хотелось бы. Боюсь даже представить, что увижу во сне.
— Фридхельм, подожди, — обычно это он цеплялся за мою руку перед сном, когда боялся, что ему приснится ведьма, заманивающая детишек в пряничный домик. — Скажи, я действительно стал чудовищем?
Он усмехнулся знакомой усмешкой, чуть ироничной, чуть горькой, в глазах тяжело плескалась стылая вина.
— А это ты сам решай, ведь если это так, то я тоже им стал.
* * *
Прошла неделя. В суете сборов и переезда было некогда копаться в себе и размышлять о недавних событиях, но я хотел убедиться, что Фридхельм в порядке. Он всегда чувствовал всё более остро, чем я. И если сейчас плохо мне, то каково же ему?
