Моя чужая новая жизнь полностью

Выбежать-то я выбежала, а вот что делать дальше, честно говоря, не знала. Просить Штейнбреннера о милосердии бессмысленно. Это ясно, как и то, что Винтер вряд ли сможет остановить казнь. Оставалось только позорно сбежать, но ноги словно приросли к земле. Я снова попала в какой-то кошмар из жёсткого военного фильма. Я собственно никогда не могла спокойно смотреть такое и на экране. Какой-то старик, споткнувшись, упал и не реагировал на тычки прикладом, пока его просто не поволокли дальше. Мальчишка лет двенадцати у самых дверей вдруг развернулся и попытался бежать в сторону. Далеко конечно не убежал — его уложил чей-то меткий выстрел. Женщины надрывно плакали, пытались разжалобить этих уродов, умоляя отпустить хотя бы детей.

— Позвольте выйти хотя бы детям, — надо отдать должное, Винтер попытался вмешаться.

— С детей всё и начинается, — ответил Штейнбреннер, невозмутимо наблюдая за этим беспределом. — Их вообще не должно быть, этих русских дикарей. Мы освобождаем стратегически важные территории для процветания нашей великой страны.

Винтер сжал губы в жёсткую линию, словно боялся не сдержаться, но здравый смысл как всегда победил, и он резко развернулся, не собираясь наблюдать за этим геноцидом. Мне давно следовало поступить также, но я продолжала стоять, словно приклеенная. Даже не представляю, что чувствовали сейчас эти несчастные внутри горящего сарая. Стыд калёным железом жёг меня изнутри осознанием, что это происходит не в далёком прошлом, а в живой, раскалённой реальности. А что же делаю я? Пытаюсь сохранить жизнь, которая давно уже не моя, и словно оборотень притворяюсь своей для этих выродков. Ладно, пусть я трусливая овца и не присоединилась к партизанскому движению, но ведь можно было сбежать. Хотя бы куда-нибудь.

Чья-то ладонь мягко легла на моё лицо, закрывая глаза, и я вздрогнула от тихого голоса Фридхельма:

— Не смотри.

Закрыть глаза… Как будто это поможет. Истошные крики и детский плач надолго останутся в моих кошмарах.

— Пойдём.

И плевать, можно или нельзя солдатам покидать такие мероприятия без разрешения, больше я не выдержу. Вспомнив про девочку, которая так и сидела в подвале, я быстро откинула крышку:

— Вылезай.

Фридхельм, казалось, нисколько не удивился, увидев Лизу, прижимающую к себе кошку, которая невольно спасла её.

— Лиза, пока не выходи на улицу, хорошо? — ребёнка нужно покормить и как-то понятно объяснить, почему она вынуждена и дальше прятаться. — Ты голодная?

Девочка молча наблюдала, как я режу хлеб, выкладываю в тарелку тушёнку и наконец тихо спросила:

— А где мама? И дедушка?

— Послушай, — я едва не выругалась, просто не зная, что ей ответить. — Твои мама и дедушка… им пришлось уехать.

— Они вернутся? — девочка не притронулась к еде, продолжая пытливо смотреть на меня.

— Я пока не знаю, — честно ответила я. — Твоя мама уехала на фронт, чтобы помогать папе. Детей брать нельзя, вот и оставила тебя.

— Как же я буду одна… — захныкала девочка.

— Ну, почему же одна? — Фридхельм вовремя пришёл на помощь. — Поживёшь пока с нами.

— А почему вы меня прятали от солдат? — подозрительно вскинулась Лиза.

— Так они собирались всех детишек отвезти в детский дом, — нашлась я. — Знаешь, что это такое?

— Да-а-а, — протянула девочка. — Мне мамка говорила, там сироты живут, у которых нет родителей, и что там все воруют. Я не хочу становиться воровкой.

Логика конечно железная.

— Так, садись кушать, — скомандовала я. — А потом соберём твои вещи, хорошо?

Вечером в штабе по идее никого не будет, попробую кое-что провернуть. Девочку конечно придётся оставить в каком-нибудь селе, но я хочу попробовать узнать, что с её отцом. Штейнбреннер же сунул мне кучу военников, скорее всего этих бойцов уже нет в живых. Пробью, нет ли там товарища Дёмина. Это самое малое, что я могу сделать. Девочка ведь потеряла почти всю семью.

— Присмотри за ней, я скоро вернусь, — я не стала бы скрывать куда собираюсь, ведь это в общем-то довольно безобидная авантюра, но Фридхельм ни о чём не спросил.

В штабе было темно, и я наивно решила, что ни Вилли, ни упаси боже Штейнбреннера там нет. Кивнула Конраду:

— Представляешь, оставила вчера блокнот.