Опаньки какие люди. При других обстоятельствах я бы похихикала. Ещё бы, такое зрелище. Всегда, даже в окопах, прилизанный и застёгнутый на все пуговицы Вилли сейчас хлестал коньяк в совершенно непотребном виде. На голове шухер, но ему как ни странно шло, рубашка почему-то измята и наполовину расстёгнута, а китель вольготно свисает со спинки стула, подметая рукавами пол.
— Присоединяйся.
Видать совсем плохи дела. Даже не спросил, за каким хером меня сюда принесло и чего это я среди ночи роюсь в бумагах.
— Не поможет, — ежу понятно, с чего он решил нажраться в хлам.
Это пожалуйста без меня. Обсуждать с ним сегодняшние события не хотелось от слова совсем. Самой херово так, что хоть волком вой. Быть кому-то жилеткой я не собираюсь. Хотели получить мировое господство? Держите, вместе со всеми прилагающимися «бонусами». Что там он бормочет?
— …ты ведь тоже виновата в том, что сегодня случилось.
— Что ты сказал? — от неожиданности я выронила конверт, не обращая внимания на рассыпавшиеся по полу военники.
— Надо было лучше выполнять свою работу, — повторил он. — Ты должна была убедить их выдать партизан, так что…
Каждое слово расплавленным свинцом обжигало душу. Пусть неправильными словами, но он озвучил сейчас то, что я чувствовала каждый раз, когда присутствовала на массовых казнях. Ощущать свою вину, понимая, что ничего не изменится и героем я уже не стану, было гадко. А вообще нахер! С какого я должна чувствовать себя виноватой? Я что ли развязала эту войну? Или если бы меня повязали при попытке завалить парочку немцев, это бы как-то помогло нашим? И уж во всяком случае я не позволю ни в чём обвинять себя какому-то нацисту! Иначе как помутнением это не назвать, но прежде, чем я себя остановила, успела влепить Винтеру пару пощёчин. Он правда тут же перехватил мои руки железной хваткой, но разве кому-то удавалось легко остановить женскую истерику?
— Не смей винить меня! Что я могла сделать? А вот ты даже не пытался остановить Штейнбреннера! Трус!
— Ну всё, успокойся.
Какое там успокойся? Нечего теперь включать заднюю, обнимашки мне не помогут. Я настолько была на него зла, что без раздумий отпихнула утешителя. Вилли, явно не ожидая такой реакции, отшатнулся, а поскольку выпил в одно лицо не знамо сколько животворящей жидкости, подбитой чайкой полетел на пол. Вот же чудище, и меня за собой утянул. Приземлилась я «удачно» — прямо на него. Нет, это ж надо, он ещё и ржёт! Хотя должно быть не смешно, а стыдно. Сам же трясётся, чтобы не дай бог не выйти из образа безупречного командира и постоянно мне тычет субординацией.
— Пусти, — сердито вывернулась я.
Злость немного поутихла. Конечно же умом я всё понимала. Оспаривать приказы СС у него не было ни права, ни возможности, вытащить детей он честно попытался. И то, что сейчас сидит, сопли на кулак наматывает, явно говорит о том, что как минимум не одобряет таких развлечений. Разумеется в бою они все без колебаний стреляют в противника, подрывают гранатами танки, но одно дело чувствовать себя воином, а другое — становиться палачом. Разница всё-таки есть. Раз он её чувствует, ещё не всё потеряно.
— Я больше не знаю, как правильно… Мы должны выполнять свой долг, но разве нельзя при этом оставаться людьми?
Нельзя. Война словно мясорубка перемелет нас всех. Мой личный счётчик грехов пополняется с каждым днём. Бесконечная ложь, предательство, убийства. Хольман конечно тот ещё сукин сын, но благодаря мне теперь загремит в какой-нибудь штрафбат или вообще в лагерь. Глядя в разнесчастные глаза Винтера, я почувствовала… ну, наверное, почти жалость. Его тоже сломает эта война. Пришёл самоуверенным офицером, который без колебания готов был вести в бой за правое дело своих солдат, а к концу войны, если выживет, станет морально искалеченным ветераном, который тщетно пытается заглушить воспоминания дешёвым виски в занюханной пивнушке. Советских бойцов будет хотя бы греть мысль о победе, пусть и доставшейся дорогой ценой. Они-то воевали не зря, а этим достанется лишь горечь поражения и волна хейта по всему миру.
— Я тоже не знаю. Каждый решает это сам, — кто я, чтобы судить его, если сама не лучше, а возможно даже и хуже?
И вообще не дело, что он тут валяется на полу и рефлексирует. Если припрётся Штейнбреннер, я ему не завидую. Надо сказать Фридхельму, чтобы отвёл братишку спать. Я конечно девушка выносливая, но пьяного мужика далеко не утащу.
Фридхельм сидел на крыльце. В темноте я видела лишь тлеющий огонёк сигареты.
— Я пытался уложить Лизу в кровать, но она залезла на печку. Говорит, они с братом часто спали так.
— Это нормально, — улыбнулась я, пристраиваясь рядом.
— Ещё сказку просила про… — Фридхельм чуть запнулся и выдал с жутким акцентом: —
— Местный аналог злой ведьмы, — пояснила я. — Летает в ступе или на помеле, частенько норовит слопать маленьких детишек.
— Это мы тоже выяснили. Пришлось Лизе слушать про приключения Гензеля и Гретель.
— Тебе нужно ещё кое о ком позаботиться. Отведи Вильгельма спать, пока никто не увидел, что он напился в хлам.
