– Ты только не думай, что я к тебе приехала из мести или вроде того.
– Не думаю.
– Просто… у тебя было так тепло в машине, а твоя футболка пахла уютом. А дома наверняка у дедов вечеринка, потому что… да у нас все время гости.
– Я не тот человек, про которого можно сказать «уютный».
– Это не тебе решать.
Она утыкается носом в мою футболку и закрывает глаза. И мы засыпаем.
Мы просыпаемся в переплетении рук и ног, одновременно. Лежим нос к носу, моя рука – под ее шеей, ее нога закинута мне куда-то на бок, едва ли не под мышку, и, кажется, всюду ее кудрявые волосы. Это какое-то безумие.
– Я говорила, что от влажности на даче они становятся неуправляемыми, – бормочет Гелла и морщит нос от яркого света. – Привет, – шепчет она.
Я киваю в ответ. Кажется, хмурюсь, потому что Гелла протягивает руку и разглаживает складку между моими бровями.
– Что? – Она улыбается.
– Ты исчезнешь?
– Куда? – Смеется, совсем как раньше, не как вчера, с налетом тоски, разъевшей смех ржавчиной, а по-настоящему.
– Ну, сбежишь, не выпив кофе. Забудешь мой дом как страшный сон.
Она смеется снова, обхватывает мое лицо теплыми ладонями, приближается и целует в одну щеку, потом в другую.
– Нет, я непременно выпью с тобой кофе. – И еще раз по одному поцелую в каждую щеку. – И не забуду этот чудесный дом. Тем более мне некуда отсюда бежать, я не знаю дороги.
И падает обратно, прижавшись виском к моей руке, еще ближе, чем была до этого. Чтобы поцеловать ее, мне нужно лишь чуть наклонить голову, и дело сделано. Просто повторить ее ужасно нежный жест и обхватить лицо ладонями. Поцеловать одну щеку, потом другую. И сделать это проще, чем трижды прокрутить в голове. Раз – и готово.
– Тогда пойду заварю кофе, и это будет самый ужасный напиток в твоей жизни. – И снова одна щека, потом другая. – А потом отвезу тебя домой.
Я не отпускаю ее, гладя большими пальцами скулы. Даже они покрыты веснушками. Кожа мягче, приятнее, чем я помнил. Мои фантазии так бледны по сравнению с оригиналом.
Кончики наших носов почти соприкасаются. Взгляд Геллы блуждает по моему лицу, я чувствую его жгучие прикосновения на глазах, губах, кончике носа.
– Егор… ты же не собираешься меня поцеловать?
Кровь резко бьет в виски, губы, пах и кончики пальцев, что чуть сильнее давят на кожу Геллы, которая делает резкий вдох, приоткрыв рот. Идеально-острый момент для незавершенного действия.
– Мне нужно в душ. – Ухожу так быстро, что не успеваю посмотреть на собственное отражение в зеркале, нарушив привычный ритуал.
Она не спускается следом, я не слышу скрипа ступеней, двери или пола. Дождь закончился, на улице прохладно, и практически наверняка дышится легче, чем в доме, пропахшем Геллой, так что, не думая о том, что это глупо, принимаю душ, вытираюсь, натягиваю на себя штаны и толстовку, которые Гелла вчера оставила на стиральной машине, и, хлопнув дверью, выхожу на улицу, чтобы пробежать привычный маршрут.
Это кажется неплохой идеей, потому что так она сможет спокойно спуститься, принять душ. Если кофе сварит сама, будет замечательно, потому что я без кофемашины справляюсь с этим паршиво. Но первым делом открываю сайт с недвижимостью и замечаю, что один из моих запросов прочитан, а хозяйка, Елена, печатает сообщение. Если сегодня еще и квартира окажется свободна, я сорву джекпот и поверю в счастливые дни, потому что это предел мечтаний. И на даче, честно говоря, становится все холоднее, а камин и старая маленькая печка справляются все хуже.
Мой привычный круг – ровно десять песен плейлиста, но, добравшись до дома, я не захожу во двор, а сворачиваю на улицу и врубаю плейлист заново. И так три раза. Три круга. Ровно столько, чтобы сойти с ума от мыслей о том, что ночь я провел в компании единственной девушки, вызывающей во мне столько эмоций, что всякий раз после расставания я просто не нахожу сил на самоуничтожение. Потому что хочу еще пожить в ее вселенной. Она не вызывает отчаяния. Все чувства, что она вызывает, светлые. Никакого гнева, никакой ярости, никакого желания крушить и ломать. Почти непривычное чувство наполненности жизнью. Так можно и в зависимость впасть. Опять.
Гелла не вызывает необходимости ею безраздельно обладать, но как же этого хочется. До пугающей ясности. Чтобы она всегда доверчиво смотрела только мне в глаза, чтобы каждое утро вот так просыпалась только в моей кровати, чтобы ее волосы были повсюду, чтобы стояла рядом и чтобы никогда не плакала из-за каких-то мудаков, кусая мою руку. И парадокс в том, что с ней так не будет. Ее придется делить с миром. Или подарить ей весь мир, чтобы не ревновать к нему.
И я мог ее поцеловать. От этой мысли зудят губы. Вытираю их рукавом толстовки, потом тру лицо. Только хуже. Толстовка пахнет
