Они куда проще и общительнее Вэя, к тому же в восторге и от ухи, и от пива, и от водки. Вовсю пользуются переводчиками в телефонах.
– М-м-м… нет, полагаю, что не нужен.
Гелла смеется, ее просят сыграть еще, и Вэя я увожу из беседки под новый романс. А потом сразу же бегу обратно.
– Уже уходите, молодежь? – обращается к нам Федор Михайлович, забирая у Геллы гитару.
– Да, устали. Была долгая дорога.
Гелла смеется, сжимает мои пальцы своими, иногда касается моего плеча или щеки.
Эти беспокойные прикосновения как маленькие пожары на коже, каждый вызывает жгучую щекотку, и я тут же улыбаюсь, это практически невозможно контролировать. С нами шумно прощаются, и из беседки я выхожу с облегчением, Гелла бежит впереди. На ней теперь огромная толстовка, сменившая тонкий свитер, так что она похожа на кудрявого медвежонка. Волосы подпрыгивают в такт шагам, шапка осталась где-то в беседке, потому что там было тепло благодаря обогревателям, теперь же даже пар изо рта идет: холодно.
– Ты куда бежишь?
– Греюсь, – говорит Гелла, разворачивается и идет спиной вперед, протягивая мне руку. – Я восхищена тем, как ты терпелив и как говоришь по-китайски. И вообще, ты такой спокойный, я бы не выдержала такого клиента.
– Мне кажется, я нашел свое призвание – разбираться с капризами взрослых детей и учить. Буду преподавать и дальше. – Пожимаю плечами, делая шаг за шагом к Гелле, которая продолжает отдаляться. – А в чем твое призвание?
– Петь, играть на фортепиано. – Она ерошит волосы. – И стараться быть хорошим человеком. Может, мне устроиться в музыкальную школу и учить детей? Ты меня вдохновил.
– Я становлюсь добрее, когда преподаю, объясняю, вижу, что человек меня понимает.
– А я злее. Не-е-ет, значит, это точно не мое, – хохочет она.
Ловлю Геллу за руку и тяну ее на себя.
– Я рад, что ты здесь. Что я мог смотреть на тебя весь вечер. И слушать.
– Так странно, я не дома, но мне кажется, иду домой, – бормочет она, утыкаясь лбом мне в губы, будто просит поцеловать, что я и делаю без малейших зазрений совести. Потом холодный нос, покрасневшие щеки и снова губы, подрагивающие не то от холода, не то от предвкушения.
– Пошли скорее в дом.
Она с каждой минутой все больше мерзнет.
– А может, к реке? Смотри, какой закат красивый!
– Ты в одной толстовке и без шапки. – Натягиваю ей на голову капюшон.
– А там обогреватели стоят. – Она пританцовывает от холода.
– Куртка есть?
– Ой, да мы быстро: одна нога здесь, другая там. Идем уже, ничего с нами не случится.
Я сдаюсь быстрее, чем успеваю взвесить за и против, и вот мы уже идем по хрустящей от мороза траве к каменистому берегу реки. Закат и правда красивый, алый, яркий, а вода кажется черной. От обогревателей – металлических коробок с газовым огнем внутри – всюду падают красноватые блики.
Гелла встает так близко ко мне, что, конечно, я не медлю ни секунды, чтобы обнять ее за плечи, закутать в полы своей куртки и натянуть посильнее ей на голову капюшон. Она едва дышит, глядя на закат, а когда небо наконец чернеет, вздыхает и разворачивается ко мне. Упирается подбородком мне в грудь, запрокидывает голову. Блики от обогревателей танцуют в стеклах очков, которые я снимаю, складываю дужки и убираю к себе в карман.
– Что ты дел… – она мычит мне в губы, но не уворачивается, позволяет целовать так, как мне хочется.
В груди обжигающей магмой плещется нежность. Как будто это все, что мне было нужно. Гелла обнимает меня за шею, пытается сдвинуть капюшон куртки и пролезть под ворот ладонями, чтобы прижаться к коже, но не хватает роста, а когда ей наконец удается, я вздыхаю от холода.
– Ты заледенела, бежим скорее.
– Как только мы туда войдем, все станет сложно, – тихо говорит она, глядя на меня с опаской.
– И что же, нам теперь тут мерзнуть? Хочешь, мы пойдем в домик, и я ни разу тебя не поцелую?
Она отступает. Хмурится и шарит ногой по жухлой траве, будто там может найти ответ. А потом протягивает мне руку:
– Хорошо.
– Договорились. – Киваю Гелле. Она кивает мне в ответ.
А потом мы стуча зубами бежим к домику, и там настолько тепло, что кожу даже покалывает.
– Иди в душ сейчас же, согрейся, – говорю Гелле, которая не торопится снимать толстовку, но скидывает ботинки и стоит в шерстяных носках на теплом полу, прикрыв глаза.
Я возвращаю ей очки, сам заправляю дужки за уши, она шепчет «спасибо» и целует мою ладонь, когда я не успеваю ее убрать.
– Не делай так, если не хочешь, чтобы я наплевал на обещания.
– Л-ладно. – Гелла дрожит от холода.
– Сними толстовку, без нее теплее будет, тут жара.
Она кивает, задирает плотную ткань, и становится видна полоска кожи между джинсами и топом.
– Ой, я запуталась. – Она барахтается в толстовке, я бросаюсь помочь и медленно стягиваю ворот с ее головы, а руки остаются заблокированы.
– Я опять потеряла очки, они где-то там, в капюшоне, – вздыхает Гелла и, как завороженная, глядит на меня широко распахнутыми глазами – в них плещется обожание, перед которым устоять практически невозможно. Она рвано дышит, кончик носа у нее все еще красный, щеки расцветают алыми лихорадочными пятнами от холода.
– Я достану.
