Забрав пожитки, покидаю авто и поднимаюсь в квартиру, где меня совершенно не ждут.
Артем
Анюта выходит из машины и идет к дому. Молча следую за ней. Так же, не говоря ни слова, поднимаемся на нужный этаж. Открывает квартиру. Надо же, думал, она выбросила ключ.
Как только мы заходим, сразу подбегает отчим, но, поймав мой взгляд, пугливо пятится назад.
Аня замирает, перед тем как войти в комнату. Разворачивается.
— Я все равно не стану твоей! — шипит, прежде чем скрыться за дверью.
Хмыкаю, идя на кухню, где притаились два подонка.
— Артемий Владленович, она сказала, что к однокласснице пойдет, переночует, ну, не могу же я ей запретить, — тарахтит отчим, пытаясь оправдаться. Жалкое зрелище. — Если б я знал…
— Я не знал, где она, и нашел, а ты…
Делаю широкий шаг. От неожиданности он ойкает, плюхаясь на стул. Наклоняюсь, заглядывая прямо в глаза:
— …не смог догадаться, куда действительно пошла твоя падчерица. Неудивительно, что она сбежала. Столько лет терпеть ваши издевательства. Странно, как раньше не решилась.
— Да я…
— Заткнись! — шикаю, хватая за воротник. — Только попробуй с ней что-то сделать, пока я вернусь.
— Э-э-э-эй, полегче, дядя, — вступается сынуля, подходя ближе.
Одним движением перехватываю руку, загибаю за спину и отталкиваю так, что Стас буквально улетает в столешницу, жалобно скуля. Что б с ним было, если бы я толкнул посильнее…
— Живьем закопаю, — снова обращаюсь к первому.
В его глазах, у взрослого мужика, прожившего несколько десятков лет, — бездна страха и одновременно… заискивающего лизоблюдства.
— Ты меня понял? — произношу буквально по слогам обманчиво спокойным тоном.
— Понял, — соглашается поспешно.
— Я рад, — отпускаю подонка, отряхивая руки.
Мерзко. Ощущение, что в грязи искупался.
Выожу из квартиры, громко хлопнув дверью, не рассчитав силу. Порешаю кое-какие появившиеся неотложные дела и через пару дней заберу девушку из этого ада к себе. Навсегда.
Аня
— Я никогда не стану твоей! — говорю, захлопывая дверь перед самым его носом. Ненавижу! Не-на-ви-жу!
Спокойно, Аня, спокойно. Глубокий вдох.
Выдох.
Вдох.
И еще раз выдох.
Отлично. Теперь на относительно свежую голову можно так же относительно здраво рассудить.
Он ушел. Ненадолго. Я это знаю. Чувствую. Оставил меня в покое на пару дней, максимум, неделю, чтобы потом вернуться и забрать туда, откуда уже невозможно будет уйти. Эти несколько суток — мой единственный и, скорее всего, последний шанс, которым нужно пользоваться! Надеюсь, ему не приспичило поставить охрану вокруг жилого комплекса…
Выглядываю в окно. В пределах видимости действительно никого нет. Ни машин, ни подозрительных лиц. Это хорошо. Возможно, он их пришлет позже, поэтому чем быстрее удеру, тем лучше.
Даже осознавая ужас дефицита времени, я понимаю, что на этот раз не смогу уехать просто так — должна проведать маму.
Почему не подумала об этом в первый раз? Не знаю. Наверно, потому что очень испугалась. Мною руководил лишь животный ужас, который толкал только на одно — бежать! Но сейчас я должна съездить к мамочке.
Достаю кошелек, перекладываю его в карман куртки. Больше мне ничего не понадобится.
Спешно покидаю квартиру, на ходу кидая лишь короткое: «Я погулять» и выскакиваю на улицу.
Знакомое дзиньканье колокольчика раздается над ухом, и цветочный аромат эфирным облаком окутывает с головы до ног.
— Добрый день, — приветствует милая продавщица.
— Здравствуйте. Четыре… нет, шесть бордовых роз.
Девушка кивает и через полминуты уже протягивает мне упакованный в прозрачную оберточную бумагу букет.
— Сто рублей.
— Сто двадцать, — поправляю ее.
Мне б промолчать, но как-то вот… не промолчала.
Ответом служит грустный взгляд.
— Сто, — мотает головой.
— Хорошо, — достаю карту, но, подумав, расплачиваюсь наличкой — не хочу быть «под колпаком», потому что уверена — Артем уже и до моих платежей добрался. — Спасибо.
Цветочница кивает, и я выхожу, направляясь «в гости». По уже названной причине — пешком, а не на автобусе.
— Привет, мамуль, — останавливаюсь напротив, вглядываясь в дорогие черты.
Терзающее душу опустошение накрывает, смешиваясь с нитями воспоминаний. Внутренняя боль… которая уже никак не проявляется снаружи. Остается за оболочкой тела, кислотой выжигая то немногое, что уцелело.
— Это тебе, — кладу цветы к подножию памятника. — Твои любимые.
Нас разделяют какие-то два метра… и одновременно огромная пропасть длиною в жизнь.
Присаживаюсь на корточки. Гладя поверхность камня, пытаюсь представить под своей рукой не шершавый гранит, а мягкие мамины волосы.
— Я скучаю по тебе, мамуль. Новости… какие новости? Ах, да. Меня тут продали, — чувствую, как противная горечь снова заполняет все внутри, а слезы подступают к глазам, спеша вырваться наружу. — Отчим проиграл папину фабрику, за долги отдал меня. Покупатель нашелся быстро. Но ты не переживай, я себя в обиду не дам, — улыбаюсь сквозь набежавшую пелену. — Я от него убегу, — перехожу на шепот, как будто кто-то посторонний может меня услышать. — Ну, не получилось в первый раз, да. Но я все равно сбегу от него!
