Один из голосов принадлежал Дадли – Джейн в этом не сомневалась, хотя в нынешней ее сущности он звучал как-то подавляюще, ошеломляюще – с обертонами, незнакомыми ей по бывшему человеческому слуху.
– Что там у вас? – спросил герцог.
– Я достал тело, – ответил кто-то. Голос тоже знакомый. Королевский лекарь? Она никак не могла припомнить его имени.
– Очень хорошо. – Дадли чихнул и принюхался. – Заверните его в саван. Никому и в голову не придет, что это не Эдуард.
Джейн замерла. Вся шерсть на ее тельце, похоже, встала дыбом.
Значит, тела Эдуарда у них нет?
– Его еще не нашли? – спросил между тем доктор. – Мое средство уже должно было его прикончить. Без противоядия он никак не мог выжить.
Дадли вздохнул.
– Он был болен. Ранен. Голоден. Не мог человек в таком состоянии исчезнуть без следа…
Голоса становились все тише – видимо, их обладатели удалялись по лестнице.
Джейн крадучись добралась до последней ступеньки, ее крошечное сердечко бешено колотилось. Эдуард отравлен? Его отравили по приказу Дадли? А что… потом? Он спасся, бежал?
При одной этой мысли в ней все всколыхнулось от радости. Как легко отчаяние сменяется надеждой, – отметила Джейн про себя.
Добравшись до основания винтовой лестницы, она заглянула за угол. Открывшийся ее взору зал был огромен, но сейчас пуст. Если держаться в тени, идти у стеночек, ее, пожалуй, никто не заметит. Надо надеяться. И – бежать прочь из Тауэра. Найти Эдуарда.
Но сперва, конечно же, выручить своего верного коня.
Сожжение на костре. Более неприятного способа покинуть этот мир и представить себе нельзя, подумал Ги. Когда ему только исполнилось пять лет, он присутствовал на одной такой казни. В 1538 году Джон Ламберт был изобличен как эзианин: узнав, что Фредерик Кларенс написал памфлет против эзианской магии, он превратился в пса и немедленно сожрал рукопись, чем заставил автора в гневе воскликнуть: «Мою работу собака съела!»
Ламберта приговорили к сожжению, и лорд Дадли настоял, чтобы его дети посетили это зрелище. Потом он еще сказал Ги, что этим колдунам – знатокам и любителям древней магии – нельзя доверять и страна бы только выиграла, если бы всех их постигла участь Ламберта. В то время отец Гиффорда, видимо, искренне так считал.
Все, что запомнил с того дня мальчик, – это страшный крик, продолжавшийся, как ему показалось, целую вечность. И еще запах.
Он посмотрел на пару одиноких свечей, которые тюремщики позволили ему взять с собой в надежно запертую комнату на башне, и постепенно приблизил глаза к фитилю. Никогда еще вещь тривиальная и безобидная не приобретала для него столь зловещего смысла.
Ги поднес к пламени ладонь и с воплем: «Проклятье!» немедленно отдернул ее. За всю свою жизнь он не помнил такой боли. Весьма печально, тут же подумал он, учитывая, что ему уже девятнадцать, а ничего страшнее ожога от свечи он до сих пор не испытывал.
Чего еще ожидать от парня, который чуть не каждую ночь бегал на представления и читал вслух стихи?
Ги вздохнул. Чтобы заглушить тоску, он обычно сочинял стансы, но в настоящий момент у него не было никакой охоты подбирать рифму к выражению «обугленная плоть».
Он внимательно рассмотрел правую ладонь, ожидая увидеть ожог, но, конечно же, ожога не было. Кожа даже не покраснела.
Теперь, когда боль утихла (да и что это за боль – говорить не о чем), Ги начал думать о Джейн и особенно о том, как она отказалась отречься от мужа-еретика. Он прикрыл глаза и вспомнил ее гордую осанку там, в тронном зале, ее непоколебимую твердость в принятом решении. А ведь было легко пожертвовать им ради собственного спасения: он ведь все равно обречен.
Джейн не предала его.
Бедная, верная, глупая девочка. По крайней мере, ее смерть будет более быстрой и легкой.
Ги взглянул в окно. Отсюда, с вышины, ему открывался почти прямой вид на место ее предстоящей казни – внутренний двор Тауэра. Самому же ему, как всем преступникам простого звания и еретикам, предстоит испустить дух чуть дальше, на Тауэр-хилл…[21] Да, там его и сожгут.
Да, вот и пришел печальный день, когда ему не остается желать себе участи лучше старого доброго отсечения головы от тела.
Вместо того чтобы сочинять надгробные вирши («
Имя Джейн, естественно.
Джейн. Интересно, думает ли она сейчас о нем так же, как он о ней? Вот если бы повидать ее еще раз – хоть на миг…
Жаль, но и множества других людей ему уж больше не увидеть. Не поцеловать маму в щечку, не подразнить Стэна (он ведь не так уж и плох, верно? Конечно, не так уж. Несправедливо было со стороны Ги вечно на него обижаться). Не отдать Биллингсли какого-нибудь очередного дурацкого приказания, не рассмешить Тэмпи, не разозлить отца просто для того, чтобы увидеть досаду на лице старика.
