1 сентября — это праздник, и я его любила. Все школы начинают работать в этот день. Дети в самой красивой одежде приходят и классами выстраиваются в школьном дворе, а родители смотрят на них. В руках у детей — цветы, которые они потом отдадут учителям. Самый высокий старшеклассник несет самую маленькую первоклассницу на руках, а та размахивает колокольчиком, и это первый звонок нового года.
1 сентября 2004 года случился самый страшный теракт в России. Террористы захватили школу в Беслане, в маленьком городе в Республике Северная Осетия. Детей, их родителей и учителей загнали внутрь школы, их оказалось 1128 человек. Заложников согнали в спортзал, спортзал заминировали. В первый день террористы расстреляли 23 мужчины. Вскоре террористы перестали давать воду заложникам, люди, пытаясь выжить, пили собственную мочу. Яна Рудик — ей было двенадцать — умерла от диабета и жажды. На третий день захвата раздались два взрыва, следом начался штурм школы. Штурмовые отряды открыли огонь из гранатометов и огнеметов по школе, по школе стреляли из танков. Во время штурма погибли 309 человек, 185 из них — дети.
В первый день захвата в Беслан вылетела Анна Политковская. Она много работала в Чечне и хотела попытаться организовать переговоры с террористами. В самолете она потеряла сознание. Ее отравили — но самолет совершил экстренную посадку, и Политковскую спасли. Следом в Беслан вылетела моя коллега Елена Милашина. Власти лгали, что заложников — 354. Милашина первая написала, что заложников больше тысячи.
Новая газета организовала в Беслане корпункт — и наши журналисты, сменяя друг друга, работали в городе еще много лет. С их работой начала проступать правда. Выяснилось, что в ночь на 4 сентября, еще до начала следственных действий, тела убитых вынесли из здания, обломки, одежду и фрагменты тел вывезли на свалку. Поэтому химический анализ не смог определить, что именно стало причиной взрывов, за которыми начался штурм. Эксперт-взрывотехник и член Парламентской комиссии Юрий Савельев по разрушениям установил, что взрывы, запустившие штурм, были произведены термобарической и осколочной гранатами, выпущенными по спортзалу снаружи. Позже местные жители найдут тубусы гранатометов на крышах соседних зданий — там, где располагались снайперы ФСБ.
Материалы уголовного дела по Беслану до сих пор засекречены, доступа к ним нет. Мои коллеги добыли часть документов из уголовного дела, материалы суда над единственным выжившим террористом, опросили всех, кто был в захваченном спортивном зале. Стало ясно, что главной целью штурма было не спасение заложников — лишь уничтожение террористов.
Позже этот вывод подтвердит Европейский суд по правам человека.
Неизвестно, кто отдал приказ о штурме школы. Но вряд ли это мог быть кто-то, кроме самого Путина.
Я помню дни захвата. Никто не мог даже допустить мысли о штурме — только переговоры, только спасение жизней детей. Но переговоров не было. Путин говорил — Россия не ведет переговоров с террористами, она их уничтожает. Я помню кадры штурма школы — западные каналы показывали их прямым включением. Помню детей, которые бежали из школы под перекрестным огнем. Они бежали и падали. Я помню и никогда не забуду это. Штурм обнажил саму суть путинской России. За уничтожение врага можно заплатить жизнями детей, и эта цена не будет слишком высокой.
Эта правда стояла перед глазами, заполняла все.
Но государство не хотело, чтобы мы помнили об этом. Государственные СМИ говорили: спецназ ФСБ, штурмовавший школу, понес потери — а значит, они герои. Улицу, на которой стояла бесланская школа, переименовали в улицу Героев Центра Специального Назначения. Так новую правду закрепили на карте. О Беслане стало принято говорить как о трагедии, в которой нет виновных — кроме уже мертвых террористов. Потом о Беслане вообще перестали говорить. И люди забыли про Беслан.
О Беслане продолжала писать лишь Новая газета. Мы ощущали Беслан поворотной точкой нашей общей истории. Мы знали — за беспамятство и равнодушие всегда приходит расплата. Каждый год кто-то из корреспондентов ехал в Беслан — чтобы писать о городе, который живет после непереносимого, чтобы напоминать о событиях трех сентябрьских дней. На двенадцатую годовщину теракта и штурма выпало ехать мне.
Я ходила по городу и разговаривала с людьми. Город был замерший, августовская жара текла по улицам. Я писала текст о снах, которые видят бывшие заложники и родные погибших. Сны в Беслане — больше чем сны, ими достраивается разрушившийся мир. Я написала текст, отправила его редактору. Моя работа была закончена.
Но люди в Беслане спрашивали меня — вы останетесь с нами на эти дни? В первые три дня сентября в остове школы, на руинах спортзала собираются родственники погибших, туда приходит весь город. На самом деле меня спрашивали — вы хотите разделить с нами горе или вы просто работаете здесь?
Я попросила у редакции разрешения задержаться в Беслане. Редактор разрешила.
