Перед вылетом ко мне и Диане подошли полицейские и вернули нам телефоны — вся информация оттуда была стерта.
«Нам жаль, что у вас остались плохие впечатления от нашего города, — сказал самый молодой из них. — Не расстраивайтесь сильно, приезжайте еще».
Я больше не была в Беслане. Но я продолжаю думать про этих женщин, я помню про них каждый мой день. Эмилия Бзарова, Жанна Цирихова, Земфира Цирихова, Светлана Маргиева, Элла Кесаева, Эмма Тагаева. Моя страна убила их детей и называла их преступницами — за то, что они отказались забывать.
Я помню и журналистов, отворачивающих камеры от этих женщин. Я не хочу это помнить — но я не могу забыть их лиц. Они были сосредоточены, просто сосредоточены. Лица людей, которые делают свою работу.
1 сентября 2016 года
Беслан — это провал. Дыра в ткани мира.
То, что абсолютно невозможно, случилось и осталось.
1128 человек пришли на Первое сентября в первую школу.
334, из которых 186 — дети, были убиты жесточайшим образом.
783 были ранены.
Неискалеченных не осталось совсем.
Прошло 12 лет. Дыра не исчезла. Она сквозит.
Она сквозит внутри жизней.
Эту дыру затыкают чем могут.
Мы затыкаем дыру слепотой. Привычкой раз в год поплакать. Мы ходим мимо нее на ощупь, сильно рискуя.
У государства больше возможностей. Государство закрывает Беслан золотыми стенами, деньгами, государственными программами, официальными мероприятиями.
Люди Беслана используют фотографии и сны.
Сны стали дополнительной реальностью Беслана. Они возникают в каждом разговоре. В пересказах они изменяются, становятся предельно значимыми. Известны случаи, когда занятия в бесланских школах — после — отменялись из-за снов детей перед Первым сентября.
Каждый из героев рассказал свой сон сам, без вопроса.
Я пересказываю их здесь.
Спортзала больше не видно.
Это похоже на амфитеатр. На музей в Европе. Школа № 1 закрыта широким золотым ободком. На ободке — косые прорезы.
Если отойти назад, точки складываются в цветы вишни.
По замыслу архитекторов, это должен быть венок.
Местные зовут золотую стену саркофагом.
Площадь засыпана красноватой крошкой, через нее пробивается трава с длинными стеблями.
— Так, что мы делаем? Бутылки из-под цветов выбрасываем, подметаем и все?
— Портреты протираем?
— Просто подметем? А под игрушками?
— Вот это тоже надо вынести.
Во всех школах Беслана сегодня субботник. В первой школе — тоже.
Мэр города — совсем молодой — красит синей краской покосившиеся ворота.
Женщины метут пол спортзала, поливая водой из бутылок. Их дети — на фотографиях вокруг, одна берет меня за руку и ведет знакомить с дочкой — «твоя ровесница». У погибших считают возраст — как будто они живые.
Спортзал все так же уставлен бутылками с водой. Со стен смотрят фотографии. Фотографии, рисунки, плакаты прикрывают дыры от осколков и пуль. Проломы окон прикрыты мягкими игрушками. Из пробоин в полу высовываются пластиковые цветы.
Сама школа тоже изменилась. Три года назад снесли южный флигель — крыло, параллельное спортзалу. По южному флигелю во время штурма стреляли из танков. «Оно было полуразрушенное, там оставалось немного первого этажа. Люди приезжали, спрашивали — а что здесь было, тоже бомбы? И там все было пропитано кровью. Там погибли больше ста человек». Еще переложили стенку столовой — тоже в дырах от снарядов.
Родителям объясняли, что переделки школы — технические. Обещали, что восстановят каждую щербинку от пули и осколка — по фотографиям. Каждая щербинка — это оборвавшаяся жизнь. Конечно, этого не произошло.
— Спортзал же вообще хотели снести. Или встроить в храм. Я сказала, что лягу под технику, если они придут сносить.
Рита Сидакова совсем худая и в длинном платье. Она похожа на школьную учительницу, но всю жизнь проработала бухгалтером. У нее удивленно-приветливое лицо.
У Риты погибла единственная дочь, Алла. Ей было девять. На фотографии она — с новогодней елочкой.
Рита не может о ней говорить. Рита покрывает скамейки лаком. Лак впитывается сложно, нужно прилагать усилия. Потом нужно попробовать очистить лоток и валики.
— Рита, брось-выкинь! — кричит Казбек Дзарасов.
— На следующий год!
— Я тебе куплю такой, ну, Рита! Я тебе на день рождения подарю!
Рита молча теребит валик.
— Человек — такое существо, — говорит Казбек. — Другое существо не выдержало б столько.
Они давно знакомы. Их дети ходили в один детский садик, потом учились в одном классе — 4 «А».
— Три девочки, три мальчика остались здесь, — отзывается Рита. Перечисляет на одном вдохе: — Аллочка Дудиева, Маша Урманова, Алана Доган, Асик Дзарасов, Сосик Бигонашвили и Георгий Худалов. Вместе с учительницей, с Розой Тимофеевной.
— Сармат! Ты что, ненормальный, что ли!
Шестилетний Сармат — сын Казбека выковырял из дверного проема пару кирпичей. Прячется за папу и смеется. У Сармата забинтована голова — шкодил, приложился.
— Балованный, — говорит Казбек.
В зале он оставил девятилетнего сына. Старшего, Заура, перекинул через окно, бабушка спаслась сама. А младший сын Аслан не вышел.
