1 сентября я пришла на руины школы. Спортзал был заполнен людьми. На стенах — сотни выцветших детских фотографий, и каждый взрослый старался встать у фотографии своего ребенка. Красные гвоздики ковром лежали на полу, свечи горели вдоль стен. В спортзал несли детские игрушки, ставили открытые бутылки с водой — чтобы души погибших смогли наконец напиться. Телевизионщики выстроились вдоль стен. Они ждали официальную делегацию — чиновников с цветами. По залу ходили накачанные мужчины в рубашках — силовики, переодетые в гражданское.
Я увидела шевеление в толпе, силовики рванулись туда, встали стеной. Я подошла, заглянула за них. Там стояли пять женщин, и многих из них я знала — мы разговаривали раньше. Они только что сняли кофты и куртки. Под куртками были белые футболки, а на них черным фломастером написано: Путин — палач Беслана.
Силовики теснили женщин к стене. Женщины молчали. Камеры начали движение — по залу шел глава республики и его свита. Камеры избегали женщин в белом. Они не должны были попасть в телевизор.
Я хочу назвать этих женщин.
Эмилия Бзарова. В школе во время захвата находились двое ее сыновей, муж и свекровь. Девятилетний Аслан погиб.
Жанна Цирихова. Была заложницей вместе с двумя дочерьми. Восьмилетняя Елизавета погибла.
Светлана Маргиева. Была заложницей вместе с дочерью Эльвирой. Дочь погибла у нее на руках.
Элла Кесаева. Дочь Зарина была в заложниках, была ранена, но выжила.
Эмма Тагаева, сестра Эллы Кесаевой. Ее муж Руслан, сыновья шестнадцатилетний Алан и тринадцатилетний Аслан — все погибли.
Силовик сказал Эмме негромко: ты позоришь нашу республику. Другой сказал: какие же вы твари. Силовики толпились все сильнее, пытаясь выдавить женщин из зала. И Элла Кесаева закричала: кого вы хотите испугать? Меня вы хотите испугать? Хуже, чем я пережила, уже не будет.
Рядом с женщинами начали вставать другие родители погибших детей. Жанна Цирихова говорила — я своими глазами видела, как что-то снаружи залетело в зал, и так погиб мой ребенок. Силовики мялись, не решаясь скрутить женщин на глазах у других людей.
Их задержали, когда они уже вышли из школы. При задержании их избили. Светлану Маргиеву ударили в спину, ее вырвало. Кроме пяти женщин в футболках, задержали Земфиру Цирихову — за то, что она отказалась отойти от сестры, которую волокли полицейские. Земфира была в заложниках с двумя сыновьями. Младшего Ашаника убил осколок реактивной штурмовой гранаты. Он умер у нее на руках. Ему было восемь лет.
Задержали и меня — я пыталась снимать задержание женщин. Задержали мою коллегу Диану Хачатрян — она отказалась перестать снимать.
Нас отпустили, а женщин повезли в суд. И местные судьи судили этих женщин. По двум статьям — несанкционированная акция и сопротивление законным требованиям сотрудников полиции. Женщины просили заменить им штраф обязательными работами — у них не было денег расплатиться с государством. Светлана Маргиева надеялась, что работать пошлют на кладбище, где похоронена ее двенадцатилетняя дочь Эльвира. Эмма Тагаева спокойно отвечала судье: «Я не считала, что должна спрашивать разрешения прийти в школу и встать там. Там погибла моя семья. Это было самое дорогое, что я имела на этой земле».
Я сидела в суде и не верила, что это происходит. Что кто-то может судить этих женщин. Но суд шел, и суд закончился. Женщин признали виновными. Ночью они вышли на свободу и вновь пошли в школу — постоять у родных портретов. Поговорить с ними.
На следующий день я вновь ходила по городу, и город казался незнакомым. Ко мне подходили сотрудники полиции, сотрудники городской администрации, фээсбэшники. Они объясняли мне медленно, разборчиво, почти по слогам — нужно более позитивно смотреть на вещи, осужденные женщины — обманутые дуры или провокаторы, они позорят республику. А главное — из всех чувств «спустя столько лет» уместна только светлая скорбь.
— Но если они чувствуют иначе? — спрашивала я.
— Они не могут чувствовать иначе.
Каждый встречный советовал мне уехать из города «поскорей».
Я не уехала. На следующий день, когда я была в школе вместе с осужденными женщинами, мужчины в гражданском отобрали у меня телефон и тетрадь, вытолкали на улицу. Там молодой человек в футболке «Антитеррор» облил меня зеленкой. Так в России метят врагов государства. У Дианы тоже отобрали телефон.
Полиция делала вид, что не видит нападавших. С нас взяли объяснения и отпустили. Мы поехали на кладбище, где должна была быть панихида по погибшим. Мы не смогли зайти на кладбище — на нас напал мужчина, у которого в школе погибла дочь. Он не знал нас, но ему сказали, что мы устраивали беспорядки в школе, оскорбляли память погибших. Кто-то указал ему на нас.
Он ударил меня по голове, в висок. Травма оказалась серьезной, но я поняла это не сразу, а лишь на следующий день, когда не смогла вспомнить, кто я и где нахожусь. Я успела вернуться в Москву — главный редактор позвонил мне и сказал, что возвращаться надо прямо сейчас, что оставаться в Беслане теперь опасно.
