Ну и, конечно же, воруем. От мала до велика берут все, что плохо лежит, и несут домой, чтобы лежало хорошо. Не воруют в стране человек, наверное, триста тысяч, да и то потому, что уже сидят.
Они там, за границей, сейф изобрели, который никакой отмычкой открыть нельзя. Да кто его здесь у нас открывать-то будет? Сопрут вместе со стеной от дома. Все деньги оттуда выгребут, да еще сейф на металлолом сдадут.
Сколько же мы за эти годы вывезли да вынесли с заводов, фабрик, рудников и банков! Это же про нас сказал поэт:
Не могу сказать, что я плохо женился. Нет, моя жена – симпатичная женщина. Некоторые даже могут назвать ее красивой, кто других не видел. Она симпатичная, миниатюрная. Метр восемьдесят. Ножки багорчиком, ручки ухватиком, губки мозолистые. И косая сажень. Причем не только в плечах. По всему телу косая сажень. А рукодельница какая! Ой, что руками выделывает! Вот к чему своими золотыми руками ни притронется, того уже нет.
А если, допустим, на нее косо взглянул… Или, предположим, в дверь вошел, а ее, как женщину, забыл вперед пропустить – все, так головой об косяк долбанет, что потом неделю косяк ремонтируешь. Но отходчивая, сразу отходит и с разбегу – ногой в живот. Но зато незлопамятная. Сразу все забывает и поет себе, и поет. Слуха вообще нет, голос сильный, но противный. Так что уж лучше головой об косяк, чем эта пытка пением. И вот все это счастье мне одному досталось. Я даже от нее один раз уходил, вернее – попытался. Так она вены вскрыла. Да не себе – мне. И с тех пор живу как за каменной стеной. Правда, стена эта с решетками.
А тут вдруг мода пошла – людей воруют, а потом выкуп требуют. Ну, думаю, мне-то вряд ли так повезет. Но на всякий случай стал слухи распускать, что наследство из Парижа получил. Вот-вот документы оформлю и стану миллионером. «Ходить у меня, – говорю, – Люся, будешь вся в шелках, пить только шампанское, закусывать только золотыми зубами». А сам думаю: «Хоть бы ты пропала».
Она и пропала. День нет, другой нет, а на третий день звонит какой-то тип и говорит:
– Если хочешь видеть свою жену живой и здоровой, положи в свой почтовый ящик пятьдесят штук зеленых!
– Щас, – говорю, – только штаны надену.
Пошел, положил в свой почтовый ящик три рубля. Ночью тот опять звонит:
– Ты свою жену видеть хочешь?
Я говорю:
– Конечно, конечно… нет.
Он даже дар речи потерял. Потом в себя пришел, говорит:
– Ну, тогда ты ее сейчас услышишь.
И тут же Люська трубку взяла:
– Ты, козел, собираешься меня выкупать?
– Ну да, – говорю, – подпрыгни сначала.
Она говорит:
– Домой вернусь – убью!
Я говорю:
– Ты попробуй сначала вернись.
И слышу крики, удары, вопль какой-то:
– Ой, мамочка, больно!
Но вопль не женский, а мужской. Ну, думаю, началось. Трубку положил.
На другой день снова звонок:
– Сейчас с тобой пахан говорить будет.
А по мне, хоть президент.
Пахан трубку взял, говорит:
– Ты свою жену собираешься выкупать?
Я говорю:
– Ты посмотри на нее внимательно. Ты бы такую стал выкупать?
Он даже в трубку плюнул.
На другой день снова звонит:
– Забирай жену!
Я говорю:
– За сколько?
Он говорит:
– Тысяч за пятнадцать.
Я говорю:
– Нет, только за двадцать.
Он говорит:
– За двадцать мы лучше тебя самого пришьем.
Я говорю:
– Тогда Люська у вас навсегда останется.
А там слышу опять удары, звон разбитой посуды. Трубку положил.
На следующий день этот пахан опять звонит:
– Как человека прошу, забери жену.
Я говорю:
– Да что вы с ней цацкаетесь, выгоните, и все.
– Пробовали, упирается, прижилась, бьет нас, стерва.
– А споить не пробовали?
– Пробовали, все вокруг вдупель, у нее – ни в одном глазу, – и заплакал. – А ведь она как напьется, петь начинает, вот где пытка-то, – и зарыдал. Потом успокоился, говорит: – Может, в милицию заявить?
Я говорю:
– Ну вы, братаны, даете – в милицию. Что ж вы в милиции скажете, что вы человека украли? Это же срок.
Он говорит:
– Лучше век свободы не видать, чем твою жену хоть один день.
Видно, не послушались меня, потому что на другой день все менты ко мне пришли.
– Иди, – говорят, – освободи пацанов, она их в заложники взяла.
Поехали на эту малину, дверь выбили, ворвались. Я такого не ожидал. Один бандит стоит – посуду моет, второй сидит – картошку чистит, третий лежит – пятки Люськины чешет.
Увидели меня, на колени упали:
– Братан, не дай погибнуть, спасай.
Я, конечно, для порядка покочевряжился немного, десять штук с них срубил. Пять себе, пять ментам. Люська орать начала, за пять штук хотела всех ментов за Можай загнать. Но потом успокоилась. Я ведь средство против нее знаю, у нее за ухом такая точка эрогенная есть, если я ее туда поцелую, она как шелковая становится. Так вот, пять ментов с собакой ее держали, пока я до этой точки дотянуться смог.