– Построить не построили, но всему миру показали, как строить надо. – Тут я совсем отключился и стал вспоминать прошлые годы. Жизнь свою. Ведь целая жизнь пролетела. Закрыл я глаза и вспомнил парткомы, райкомы, репертко-мы, собрания, демонстрации, забастовки. И институт свой авиационный вспомнил, и любовь вспомнил, вся жизнь моя передо мной пролетела. Жизнь моя единственная и неповторимая, счастливая и несчастная.
– Уснул, – сказал внук и отошел от меня.
Не понять ему наших книг, не понять нашей жизни, как никто ее в мире не понимает, а он-то и тем более, потому что у него она совсем-совсем другая.
Мы при царизме жили не очень хорошо, при социализме жили очень нехорошо, а при капитализме так живем, что хуже некуда.
Собрал тогда Ельцин самых важных людей и сказал:
– Такши, понимаешь, наши предки не глупее были. Значит, понимаешь, надо на трон варягов звать. Рурика, понимаешь, какого-нибудь.
Чубайс сказал:
– Надо немца звать, вон у них порядок какой, тем более наш народ тоже пиво с сосисками любит.
Селезнев сказал:
– Неудобно как-то, мы их победили, а они нас теперь учить будут.
Ельцин добавил:
– Дер фатер унд ди муттер поехали на хутор, понимаешь.
Все, конечно, засмеялись.
Кто-то сказал:
– А может, француза позвать, они вина пьют не меньше нас, а живут хорошо.
Строев ответил:
– Ну и будем всю жизнь это вино лягушками закусывать.
Чубайс сказал:
– Лучше лягушки, чем ничего.
– Такши, – сказал Ельцин, – может, позвать моего друга Билла?
– Ага, – сказал Жириновский, – он нам всех девок перепортит, это однозначно. Лучше уж моего друга Саддама, тогда в мире останется только одна сверхдержава.
– Россия? – наивно спросил Ельцин.
– Ирак, – сказал Жириновский.
– На фига нам это надо, – сказала Ирина Хакамада, – давайте лучше японца позовем, они наши ближайшие соседи и мои близкие родственники.
– И едят мало, – добавил Лужков.
– А страна, понимаешь, процветающая, – сказал Ельцин, – мне Примаков рассказывал. Где он, кстати?
– Так вы ж его уволили, – сказал Лужков.
– То-то же, – сказал Ельцин и многозначительно посмотрел на Лужкова.
На том и порешили. Позвали руководить страной японца. Зарплату дали миллион долларов в год, чтоб не воровал. И если справится, отдадим Японии Курилы. А на фига они нам, если у нас все нормально будет. Они же нам, Курилы, только тогда нужны, когда нам плохо. Тут мы без них просто жить не можем. А потому что прецедент не хотим создавать. Допустим, отдали мы Японии Курилы. И там лет через пять будет уже нормальная жизнь. Так? А мы все по-прежнему в этой самой, ну, вы знаете где… И тогда все так захотят. Московская область, допустим, потребует, чтобы мы ее Японии отдали. Вот и будем мы тогда в Тулу из Москвы ездить через две границы за колбасой.
А задачу японцу такую поставили. Чтобы уровень жизни – как в Японии. Чтобы равноправие и демократия, в смысле зарплата всем вовремя, и всякая такая экология.
В общем, собрались все встречать господина Кукимори-сан в Шереметьеве. Народу собралось миллиона два. Всех с работы отпустили на этого японского варяга поглазеть. От Шереметьева до самого Кремля по обе стороны дороги стоят с лозунгами: «Кикимора – банзай!»
Кукимори-сан ехал в шикарной машине, за ним еще пять сопровождения, мотоциклистов сто человек, охраны сотни две, правительство, Госдума. Вроде радоваться такой встрече надо, а Кукимори-сан мрачный. Спрашивает:
– Какое сегоданя деня?
Он язык-то русский выучил, но произношения еще не освоил.
Ему говорят:
– Вторник.
– А посему все не работать?
– Так вас же встречают.
– Сецас зе всех на работа, – сказал и даже ножкой топнул.
Ему говорят:
– Кукимори-сан, это невозможно.
– Посему?
– А потому, что поддатые все. Какая уж тут работа.
И нечего Кукимори возразить.
– А посему тогда ситорько охраны? – только и спросил.
– Да мало ли что. У нас же здесь столько экстремистов – баркашовцы всякие, лимоновцы разные. Еще перепутают вас с каким-нибудь кавказцем или еще хуже – с евреем и начнут палить.
И опять возразить нечего.
– Радио, – сказал Кукимори-сан, – но ситобы посредний раз!
Все, конечно, согласились, головами закивали.
В последний, не иначе.
Въехали в Кремль, а там уже в Георгиевском зале стол накрыт на шесть тысяч персон. И чего только на этом столе нет! И осетры, и гуси, и икра в хрустале, и из напитков все, кроме самогона. Как говорится, по сусекам наскребли и на стол поставили.
Кукимори-сан как все это великолепие увидел, так и обомлел:
– Мине зе говорири, сито у вас город?
Все глаза потупили, закивали, лица скорбные сделали:
– Да, голод, ой какой страшный голод в стране.
– А как зе, – не унимается Кукимори, – мы висе это есть будем?
– Молча.
Селезнев добавил:
– Стоя. Фуршет называется.
Хакамада пояснила:
– У них, у русских, обычай такой – гостей встречать хлебом-солью.
– Хребом позариста, – сказал Кукимори-сан, – сорью сограсен, а все остарьное надо раздати народу.
Все сразу хором сказали:
– Не поймут.
Селезнев сказал:
– Никак нельзя, передерутся. Кремль разнесут, и сами не поедят, и нам не дадут.
А Строев добавил: