Ваня совсем разлюбил Тяпу, и родители Вани решили отдать щенка другому мальчику, который полюбит его больше, чем Ваня.
Родители так и сделали. А Ваня об этом не жалел, потому что все равно продолжал любить своего Ливерпуля. И странное дело, когда Тяпы не стало, Ливерпуль пошел на поправку. Он стал оживать. Шли дни, солнце становилось все ярче и ярче. Ливерпуль начал есть, шевелиться, выходил на прогулки по комнате, а когда стало совсем тепло, он совершенно выздоровел: опять прыгал и квакал с такими переливами и трелями, каких раньше не было в его пении.
Однажды, когда к родителям Вани пришли гости, мама попросила Ваню устроить для них концерт.
И странное дело, после нескольких репетиций Ливерпуль чудесно выступил. Он помнил азбуку, а прыгать стал еще выше и таблицу умножения знал назубок.
А один из гостей даже объяснил болезнь Ливерпуля. Он сказал, что лягушки зимой спят. Некоторые лягушки даже замерзают во льду, и ничего с ними не случается. Весной, когда лед тает, они снова возвращаются к жизни.
Но Ваня этому не поверил. Он-то знал, что Ливерпуль заболел по другой причине. Он не мог спокойно смотреть, как Ваня играл с Тяпой, а на него, Ливерпуля, не обращал внимания. Это ужасно обидно, когда ты кого-то любишь, а он не обращает на тебя внимания.
А когда Тяпы не стало, Ливерпуль выздоровел.
Теперь, когда ярко светило солнце, Ваня выходил с Ливерпулем гулять во двор и даже несколько раз ездил с ним за город.
А вскоре наступили летние каникулы, и Ваня снова поехал в деревню. Он опять поселил Ливерпуля под деревом, но уже не огораживал лягушкин дом, так как знал, что Ливерпуль никуда не убежит.
Ваня придумал новый номер для Ливерпуля. Он стал учить лягушонка держать прутик. То есть Ваня хотел, чтобы Ливерпуль мог летать, как и лягушка-путешественница. Правда, Ваня еще не знал, кто будет выступать в роли уток, но решил это додумать потом. Главное – научить Ливерпуля держаться за прутик. И Ливерпуль успешно справлялся с задачей. Он висел на прутике сначала совсем немного, а потом больше, и чувствовалось, что вскоре он так к этому привыкнет, что сможет висеть на прутике часами, хотя никакой необходимости в этом не было.
Вечерами с речки доносились лягушачьи концерты. Ваня и Ливерпуль слушали их, и если Ваню эти концерты веселили, то Ливерпуль почему-то мрачнел, начинал нервничать, прыгал и сам квакал вовсю. Будто хотел, чтобы его услышали на болоте.
И однажды Ваня взял Ливерпуля с собой на речку именно тогда, когда разразился лягушачий концерт. Лягушек не было видно, но слышно их было хорошо.
Ливерпуль замер и сидел молча, только часто дышал. А где-то близко, то с одной, то с другой стороны, раздавалось лягушачье пение. Сначала солировал один голос, потом другой, а то они начинали петь вместе. И вдруг, в одну из пауз, Ливерпуль тоже запел. Трудно сказать, о чем пел Ливерпуль. Может, о том, что ему хорошо живется с Ваней, а может, он жаловался кому-то на свое лягушачье одиночество. Может, он вспоминал свою маму-лягушку. Или звал кого-то подружиться с ним.
Трудно сказать, о чем он пел, но только когда он замолчал, какой-то голос ответил ему, и потом они радостно заквакали вместе. Так дружно, будто всю жизнь репетировали это выступление.
А когда песня закончилась, Ливерпуль стал удаляться от Вани в сторону незнакомого голоса.
Ваня понимал, что задерживать Ливерпуля нельзя, и знал, что Ливерпуль не обернется и не попрощается с ним. Потому что лягушки не прощаются с друзьями и не оглядываются. Им и не нужно оглядываться. У них, у лягушек, глаза устроены так, что они видят даже то, что находится позади.
Но Ливерпуль вдруг остановился, повернулся к Ване и заквакал так, будто говорил «прощай».
И Ваня, сквозь навернувшиеся на глаза слезы, увидел, как внимательно и благодарно смотрит на него Ливерпуль. Одна слеза выкатилась из Ваниного глаза, а из второго глаза никак не выкатывалась. И мешала Ване смотреть. И он стал вытирать рукой глаза.
А когда вытер – Ливерпуля уже не было.
Господи, сколько раз обещал себе не спрашивать, за что меня бьют.
С тех пор как били меня на темной ночной болшевской улице человек десять подонков, а я все спрашивал в грустном недоумении: «За что?»
А действительно, за что?
Дело было давно. Мы были с моей девушкой на танцах в доме отдыха «Болшево».
Девица моя, как я сейчас понимаю, была не слишком хороша собой, да и добрым характером не отличалась, но для меня она была лучшей, поскольку являлась первой в жизни женщиной, и я по ней просто умирал.
Мы приехали в дом отдыха с моим другом Голышевым, ныне артистом, и оба влюбились в нее. Я-то точно влюбился. А она нас разыгрывала, и не в переносном, а в прямом смысле этого слова.
Сказала, что мы оба ей нравимся, но она не знает, кого из нас выбрать, поэтому кто угадает, в какой руке березовый листик, тот и будет с ней. Голышев отгадывал первым. Ладошка оказалась пустой.
Потом я спросил ее:
– А если бы он указал на другую руку?
– Тогда бы из этой руки так же незаметно выпал бы листочек.