А спонсору что от нее нужно? Ну, что нужно тридцатилетнему, недавно разбогатевшему упырю от молодой, красивой и практически неизвестной актрисы?
Вот так мы посидели, поговорили. Хорошо поговорили, душевно как-то. Я сказал на прощанье, что обязательно позвоню ей.
Я еще, как теперь говорят, не запал на нее. Еще ничего не было. Я и не думал о ней вовсе.
То есть еще можно было пройти мимо, не позвонить, забыть о ее существовании. Однако лукавый уже расставил свои сети, разбросал свои крючки.
Я ее почему-то не забыл. Она так доверчиво и мило смотрела на меня. Она так откровенно со мной беседовала. Я ведь вам уже сообщал, что не избалован вниманием красивых женщин.
Хотя теперь положение мое несколько иное. Я – известный драматург. У меня несколько фильмов и еще больше пьес, но все это ерунда по сравнению с тем, что меня регулярно показывают по телевидению. Кроме того, после премьеры моей дурацкой пьесы мою фотографию напечатали на обложке популярного журнала, и после этого я даже получил три идиотских письма. Последнее обстоятельство дает мне возможность как артисту заявлять со сцены: «Я получаю много писем от читателей и зрителей».
А письма действительно дурацкие. В них просят денег и задают вопросы: о творческих планах, о том, где я беру свои сюжеты, и, конечно же, рассказывают истории своих жизней для моих новых пьес.
В общем, полный набор.
Интересно, те, кто с экранов ТВ заявляет об огромном количестве писем, действительно их получают или так же сильно преувеличивают?
И еще я всегда умиляюсь, когда артисты говорят это удивительное слово – «волнительно».
Сам, когда выступал, просто боролся с собой, чтобы это несуществующее слово не сказать. Удержался, а вот насчет большого числа писем не смог, извините. А может быть, действительно, киноартисты, эти красавцы, типа Янковского и Абдулова, получают их пачками, в них многие влюблены. Гафт, наверное, получает эпиграммы на самого себя. Многие зрители тогда, когда он писал эти эпиграммы, обижались за своих любимцев-артистов.
Я, к сожалению, в какой-то степени причастен к распространению этих эпиграмм. Так, во всяком случае, думает Валентин Иосифович. Мы отдыхали в сочинском «Актере». Гафт на пляже с удовольствием читал мне свои эпиграммы, а я с его разрешения записывал их. Некоторые он даже специально написал по моей просьбе – на Козакова, на Яковлеву и меня, на Доронину. И не откажется, потому что они у меня на листочках написаны его почерком.
Две первые – неприличные, поэтому не буду их здесь приводить, а на Доронину и так все знают, поэтому тем более.
Осенью, когда вернулись в Москву, я их все перепечатал, один экземпляр отдал Гафту, один оставил себе, а третий подарил Тате, общей нашей знакомой. Ну и пошли они гулять по стране, правда, припечатали туда и то, что Гафт не писал.
Но не об этом речь, а о том, что влип я в эту историю с Татьяной так, что не знал, как выбраться. Причем дал себя растоптать и унизить. Как это могло произойти, до сих пор понять не могу. Однако это произошло.
Когда-то классик сказал:
«Удержи меня, мое презренье, я всегда отмечен был тобой».
Не удержало. Хотя надо сказать, что и я далеко не подарок и совсем не безобидный мальчик.
Если вспомнить женщин, с которыми я встречался всерьез, то им пришлось из-за меня переживать. Характер у меня, прямо скажем, поганый.
Если вы помните, в начале этой повести я вам рассказал о девушке, с которой познакомился в Болшеве. Назовем ее Настя.
Вот с этой Настей, моей первой женщиной, мы провстречались целый год. С большим трудом я с ней разошелся. Продолжая скучать по ней, по Насте, уже встречался с другой, веселой, жизнерадостной и экспансивной девушкой Галей. А Настя вдруг после большого перерыва позвонила, и вот я ей устроил «жуткую» месть. Прошу обратить внимание на то, что мне в ту пору было 22 года.
И вот она мне позвонила. Никак не могла отстать. Зло брало, что я от нее освобождаюсь. Она в Люберцах в «общаге» жила, а тут комната в Москве уплывает. В общем, позвонила. И я ее пригласил к себе. Чего только я от нее до этого не натерпелся, включая аборт от какого-то мерина, списанный на меня, доверчивого дурака.
Приехала она в новой шубе, наверное, взяла у кого-нибудь поносить, чтобы поразить мое воображение, показать, в каком она теперь наряде. Шуба была искусственная, голубая, чудовищно хороша.
Вошла Настя в прихожую. Долго снимала эту крашеную шубу.
– Проходи, – говорю. – Рад тебя видеть.
И что интересно, действительно рад. А сердце просто из груди выпрыгивает.
Она проходит в комнату, садится за стол и видит, что в постели лежит какая-то незнакомая ей женщина. А именно – Галка. Одни глаза чернеют над одеялом. Глаза, устремленные на Настасью.
– Ну как, – говорю, – живешь?
– Нормально, – говорит, а у самой лицо аж задергалось. Но справилась с собой. Посидели молча.
Она говорит:
– Я пойду.
Я говорю:
– И чайку не попьешь?
– Нет, – говорит, – как-то не хочется.
– Ну да, – говорю, – расхотелось.
Она говорит:
– И не хотелось.
Встала и пошла, сверкнув зло в Галкину сторону.
Я ей шубу подаю:
– Красивая, – говорю, – шуба.
Она криво улыбается.