Село Михайловское на Псковщине ничуть не красивее сотен русских сел. Однако здесь, в этом Михайловском, только что был Александр Сергеевич. Когда я с площадки возле усадьбы глянул вдаль на реку Сороть, у меня просто дух захватило.
Как здесь не писать стихи. Но красиво так еще и потому, что Пушкин здесь написал замечательные стихи.
Очень я люблю теперь уже заграничный, но русский монастырь «Пустынька» в 60 километрах от Риги. Монастырь в лесу. От шоссе идет малозаметная песчаная дорога в лес. Упирается в ворота. За воротами несколько церквей, кладбище. В одной из церквей не так давно мироточили иконы.
Монастырь основан в конце XIX века. До перестроечного времени было здесь всего тридцать две монахини. Больше не прописывали.
И вот эти тридцать две монахини сами себя кормили, совершая самую тяжелую работу. И весь монастырь в таком порядке содержали. И так тамтихо, красиво. Только песнопения из церкви доносятся над вечным покоем.
Под Москвой люблю Троице-Сергиеву лавру и вожу туда всех своих знакомых, когда они к нам в Россию приезжают.
А в Москве вот Кремль люблю. Да и как не любить эти огромные площади, белокаменные церкви, грозные башни. Такая мощь идет от всего этого города – Кремля. Здесь автоматически замолкаешь. Величие давит, и ветер заглушает слова. Вот здесь, на этой площади, убили первого самозванца Димитрия. Однако законного русского царя… Столько здесь всякого народа поубито.
Души этих убиенных по сей день здесь летают. Так здесь тревожно, когда сильный ветер.
А сегодня, в честь нас, солнышко и никакого ветра. А солнце в Кремле – это ослепительно-белые здания.
И яркое золото куполов. Мы как экскурсанты смотрим на Царь-пушку и Царь-колокол, и я вспоминаю, как один иностранец сказал: «Россия – это страна неосуществленных гигантов.
Царь-пушка, которая не стреляет, Царь-колокол, который не звонит, и “Борис Годунов” – пьеса, которую никто не может поставить».
Говорят, каждый человек может написать как минимум одну книгу, пересказав в ней свою жизнь. Я ничего не выдумываю, я описываю то, что было.
Если бы я все это сочинял, возможно, было бы поинтереснее. Вымысел почти всегда интереснее реальности. Но я ничего не выдумываю. Поэтому вам, скорее всего, будет неинтересно читать ближайшие страницы. Там, в сущности, ничего особенного не происходит. Нет никакого конфликта, никакой драматургии.
Когда-то в Доме литераторов Катаев сказал Гладилину после семинара. Они спускались по лестнице, и Катаев сказал своему семинаристу: «А вы напишите повесть про то, как он любит ее».
Гладилин продолжил:
– А она его не любит.
– Нет, – сказал Катаев, – просто он любит ее.
Вот и попробуй напиши, как он любит ее. Без конфликта, безо всяких подкорок. Кажется, и сам Катаев такого не написал.
И вот стоим мы в Кремле, в очереди в Оружейную палату, и я молочу что-то, развлекая Татьяну. Слушает меня не только Таня, но и еще пол-очереди. Потом подошли две девчушки и взяли у моей спутницы автографы.
Сказали, что очень любят смотреть ее по телевизору. Интересно, с кем они ее спутали.
Татьяна, конечно, хороша, но не настолько, чтобы у нее брали автографы. Хотя кто знает, эти девочки смотрят телевизор наверняка больше меня.
Мы ходили по залам палаты за ручки. Смотрели всякие драгоценности. Гуляли, как молодые, а ведь ей уже 29, а мне еще 35. Все еще, как говорится, впереди, но так хорошо с ней уже не будет никогда.
Не знаю, кто сможет описать, как он любит ее. И все. Мне точно не удастся. Да я и не знаю, любит ли он ее. Но было мне невыразимо хорошо. От того, что ее рука касается моей. От того, что я смотрю в эти глаза, а в них отсветы всех этих бриллиантов, изумрудов и сапфиров. Такое тепло разливается по всему телу. И сердце замирает, и во рту пересыхает. И только думаю, чтобы это состояние не кончилось.
А вокруг люди ходят и тоже смотрят на нее. На нас смотрят и думают, что за урод рядом с такой красавицей. Наверное, чем-то мы выделялись, если они так все обращали на нас внимание. А выделялись мы, я думаю, своей влюбленностью. Я чувствовал, что и она видит что-то приятное в этом уроде. Она говорит со мной тихим своим голосом, смотрит на меня так, что я вижу: она замирает от моих прикосновений.
А может, я все это выдумал. Она мне нравится, вот я и придумываю. Выдаю желаемое за действительное.
Она мне так нравится, что глаз от нее оторвать не могу, хоть искоса, но поглядываю. И придумываю, придумываю.
Нет. Все это было. Мы держали друг друга за руку. И хороши были от радости. И все это видели, и все смотрели, потому что это так и было.
Я понимаю, что теперь у молодых, если они нравятся друг другу, проблемы переспать не существует. Спокойно могут сделать это уже в первую встречу. О поцелуях вообще речь не идет.
И есть нечто промежуточное между поцелуем и постелью, что многие из молодых «ваще» сексом не считают.
Один мой друг познакомился с молодой девушкой, лет девятнадцати, и уже часа через два «это» произошло. И он стал допытываться, почему переспать с ней нельзя, а «это» можно.
Она спросила:
– А вы не обидитесь?
– Нет.
– А чтобы вы отстали.
– То есть?