– Первый год я его каждый вечер так ждала. Вот сидела и ждала. Может, потому из меня и актриса не очень-то получилась. Я заметила, что хорошие актрисы все свои эмоции на сцене проживают. Там все – и любовь, и счастье, и несчастье. Для жизни уже ничего не остается. А у меня все это происходит в жизни. Я его любила, а он ко мне относился как к мебели. Красивая, дорогая, но мебель. Я его, наверное, и сейчас еще люблю. Но все равно разведусь. Он меня однажды даже ударил. Представляешь? Вот тогда я и решила – разойдусь. И по сей день это во мне. И я от этого уже не смогу избавиться. Я его простила, но обиду не забыла.
– Так простила или нет?
– Простила, – упрямо повторила она. – Но не забыла.
Мы доехали до какого-то парка возле ее дома. Расставаться не хотелось.
– Мы можем пойти в лес? – попросил я. – Ненадолго?
– Совсем ненадолго, – сказала она.
Было довольно прохладно, и лужи стояли на дорожках. Мы прошли метров двести. Дошли до пруда. Какие-то редкие прохожие тенями прогуливались по парку с собаками. Мы остановились возле дерева. Я обнял ее. Она смотрела на меня так доверчиво. Поцеловал в щеку. Она не отстранилась. Я поцеловал ее в губы. Она мне ответила. Целовалась она как ребенок. Будто лизнула меня в губы. Губы у нее удивительно мягкие и приятные. Счастью своему не поверил. Я даже не ожидал, что мне так понравится целоваться с ней. Провел рукой по талии и дальше. Буквально чуть-чуть вниз. Вот то самое место было таким крутым, что, наверное, можно было положить на него, допустим, записную книжку, и книжка бы не упала. Такое замечательное место я видел только у знаменитой Синди Кроуфорд. Помню, меня изгиб той талии поразил. Но ведь она одна в мире. А тут вот и вторая обнаружилась, незнаменитая, но такая близкая. Мы еще раз поцеловались, и я сказал:
– Вам пора, – я специально сказал это первым.
– Да, – согласилась она.
Наверное, это был лучший момент в наших отношениях. Впрочем, и каждый следующий мне казался лучшим.
Но тогда… Тогда этот пустой парк, холодный пруд, беззащитные глаза и первый наш поцелуй.
Я робко погладил ее руку, поднял и поцеловал ладошку. Мы пошли к ее дому. Я не удержался:
– Ты такая чудная.
Я тоже перешел на «ты», хотя, по анекдоту, поцелуй не повод. Она ничего не ответила. Улыбнулась довольная. Чудные они все же, эти женщины. Уж она-то точно знает, что хороша, и знает, что целуется замечательно, а приятно, что понравилась. Она очень хочет нравиться.
Остановились у подъезда, но Таня попросила проехать дальше. Все здесь знают ее. Видели по телевизору, она вела передачи на местном телевидении. Мы отъехали метров на сто. Я поцеловал ее на прощанье. Она ушла, не оборачиваясь, махнула мне рукой. А я сидел в машине, и уезжать совсем не хотелось. Сидел и вспоминал, как мы только что целовались у дерева. Ехал домой и тоже вспоминал. Каждое-каждое ее слово вспоминал. Казалось бы, ничего интересного мы не говорили, а мне все это так интересно. Все слова ее наполнены каким-то глубоким смыслом.
История-то обычная. Муж, который не обращает внимания на жену. Жена – женщина, которая хочет нравиться. Все старо как мир, и все так же ново как мир. Мне уже жалко ее, я уже переживаю, уже не люблю ее мужа и злюсь на него. Он ее ударил. Как можно ее ударить? Как можно ее не замечать?
Как можно не говорить с ней? Подумать только, есть на свете человек, которому с ней неинтересно. Да ну его, этого человека. Подумать только, когда-нибудь я буду завидовать ему, потому что он смог ее ударить.
Я ей позвонил, и мы снова встретились. На сей раз на телевидении, в «Останкино», у лифтов в час дня.
У больших лифтов всегда уйма народу. Пока ждешь, можно поглазеть на хорошеньких женщин. Их на телевидении полно. Нигде нет такого количества красивых женщин, как в «Останкино». И все они, как минимум два раза в день, здесь, на первом этаже у лифтов. Тем более что теперь здесь уйма коммерческих ларьков. Здесь продают «гжель», аппаратуру, косметику, обувь, одежду. Народ толпится, народ тусуется. Народ глазеет друг на друга, а я думаю: «Сколько же бездельников на этом телевидении». Вот они ходят, курят. Они сидят в баре часами, пьют кофе, потом опять курят, идут в туалет, потом снова пьют кофе. Потом садятся в редакциях, наводят марафет. Потом здесь же пьют кофе. Потом звонок, что-то там внизу привезли. Все бросили, побежали в очередь. Отстояли, купили, пошли пить кофе. Потом пришли в редакцию, всем рассказали, что там давали, кому досталось и кого видели. Разволновались, пошли курить. Тут автор пришел, надо идти с ним пить кофе, а заодно и поговорить о деле. Фу ты, вот и рабочий день кончился.